Послание длиной в 70 лет
Послание длиной в 70 лет
Татьяна Ретивова
Фото Жанны Василевской

Татьяна Ретивова

Поэт, переводчик, издатель. Родилась в 1954 г. в Нью-Йорке. Правнучка писателя Евгения Чирикова. В 1978 году окончила Университет штата Монтана. В 1979‑м поступила в Мичиганский университет, посещала семинары Иосифа Бродского. В 1980 году за цикл стихотворений на английском языке стала лауреатом университетской премии им. Эвери Хопвуд. Спустя два года получила магистерскую степень. Автор книг «Похвалы из заграни(цы)» и «Инородное бормотание». В 1990‑х переехала в Украину. Основательница издательства «Каяла».

Живет в Киеве.

Послание длиной в 70 лет

Татьяна Ретивова родилась на перекрестке культур и языков в семье иммигрантов первой волны. Когда почти все, кто говорил по-русски по ту сторону Атлантики, были бежавшими — булгаковским «Бегом» (как говорит Татьяна) или подгоняемыми утратой иллюзий.

Ее прадед, Евгений Чириков, вместе с Лениным выходил на студенческие забастовки, а потом был им же и изг­нан — за уход в деникинские цвета. Керенский благословил родителей на брак, посетив их свадьбу.

Позже, когда родители Татьяны работали на «Голосе Америки», в гостях у ее отца Алексея Ретивова (Ретти) бывали Аксенов, Кузьминский, Неизвестный, Галич… А она ездила в СССР с запрещенной литературой, виделась с Кривулиным, Седаковой, Ерофеевым… В Вермонте встретила Сашу Соколова — и на несколько лет на правах жены затерялась в «палисандрии» его жизни.

А потом вернулась, но не в Петербург предков, а в Киев (в Харькове, к слову, сохранился родовой дом ее родственницы, обладательницы «Оскара» Варвары Каринской, в котором сейчас ресторан с пошлым названием «Пушка»).

В этом интервью — пять частей и более ста вопросов. Разговор длиной в два с половиной года продолжается и сейчас. Представленные фрагменты — выжимка, дайджест легенд, встреч и путей, которые преодолела Татьяна и ее семья за 70 лет «изгнания».

 

— Татьяна, ваша семья — эмигранты первой волны. Прадед Евгений Чириков — автор хроники-эпопеи «Отчий дом». Прочел во вступлении к одному из изданий письмо Ленина, который дружески (!) предлагал Чирикову покинуть страну… Как это произошло?

— Дело в том, что и Чириковы, и Ретивовы бежали, в основном, булгаковским «Бегом», и тогда не уезжали навсегда, а с надеждой или установкой на конечное «возвращение». Это поколение эмигрантов, считавшее, что они не в изгнании, а в послании, как писала Нина Берберова. Это только потом, намного позже, их беженство превратилось в эмиграцию.

А что до Ленина — да, они учились с прадедом в Казанском университете и — как и Ленин — Чириков был исключен и сослан за участие в студенческих беспорядках. Но дело в том, что Чириков не был большевиком и даже написал брошюры «Вера в Бога и вера в социализм», «О природе человека» и другие, в которых, как писал его внук, он «развенчивает теорию и практику большевизма, об опасностях которого предупреждал еще раньше». Одну из брошюр Чирикова, «Народ и революция», вышедшую в 1919 году в Ростове, Ленин прочел — и поместил на полку кремлевской библиотеки в раздел «Белогвардейская литература». Тогда произведения прадеда исчезли с полок библиотек и книжных магазинов.

Ленин, памятуя, что Чириков был одним из руководителей студенческой сходки 1887 года в Казанском Университете, предупредил его в частной записке: «Евгений Николаевич, уезжайте. Уважаю Ваш талант, но Вы мне мешаете. Я вынужден буду Вас арестовать, если Вы не уедете». Так в 1920 году Чириков и его имя были изгнаны из России.

И поэтому Чириков называл себя не русским эмигрантом, а «изгнанником земли русской»1.

— Расскажите, как ваши родные покидали страну?

— И Чириковы, и Ретивовы, чьи отцы и сыновья воевали на стороне белых, бежали в 1920 г., кто как смог, в основном через Константинополь. Хотя сестер моей бабушки из России вывез Иван Билибин — в Каир. Там же с ними был и фельетонист Александр Яблоновский, и он «вместе с Билибиным и тысячами эвакуировавшихся русских сидел за колючей проволокой в лагере на границе пустыни в Тель-Эль-Кэбире, прозванном русскими с горькой иронией Тель-Эль-Сибирью»2.

В конечном счете, все Чириковы оказались в Праге, где их хорошо приняли, была возможность работать, снимать квартиру, дачу. Дружили с Цветаевой. Моя бабушка, ее мама, сестра Валентина и чириковская няня были частью тех самых «семи нянек», принимавших роды Мура.

Из воспоминаний дочери Цветаевой — Али (Ариадны Эфрон)

27 марта 1925 г.

Как-то, в темный синий вечер, мама мне сказала, что у нее будет ребенок (а у меня сестра или брат). И вот мы с ней, гуляя по двум надоевшим шоссе, мечтали. (Конечно о мальчике.) Какой будет, на кого похож, как назовем? <…>

Часа через два за мной зашел папа и сказал, что мама меня хочет видеть, но что к ней нельзя, что у меня брат, очень хороший и большой. Я мигом маме написала записку и была как сумасшедшая от радости.

Брат мой Георгий родился 1‑го февраля 1925 года, в воскресенье. При его появлении присутствовали Анна Ильинична Андреева, Анна Михайловна Игумнова, Валентина Георгиевна Чирикова, Новэлла Евгеньевна Ретивова (Чирикова) — [старшая дочь писателя], чириковская няня, Наталья Матвеевна Андреева (урожд. Стольникова) — [вдова брата Л. Н. Андреева], Г‑жа Альтшулер и сам Альтшулер. Барсик! Когда-нибудь ты это прочтешь!3

 

— Бабушка не рассказывала, какой ей запомнилась Цветаева?

— Только как принимали роды Мура, и то только после моей первой поездки в СССР. Но она с Цветаевой особенно не дружила, с ней дружила сестра бабушки, Людмила. Их переписка опубликована Домом-музеем Марины Цветаевой. В отличие от бабушки, у Людмилы был очень мягкий характер…

Зато бабушка была очень домовитой (не зря ее семья Цветаевой прозвала «феей домовитости») и считала, что Цветаева была нехозяйственной и слишком эгоистичной. Я помню, что она никак не могла понять, как это Цветаева не занимается хозяйством…

Послание длиной в 70 лет
Венчание родителей Т. Ретивовой Среди гостей — Александр Керенский (слева от А. Ретивова) Свято-Покровский кафедральный собор Нью-Йорк, 1950 г. Из семейного архива

— Ваша родня дружила с Александром Керенским, министром-председателем Временного правительства (кстати, о правиле трех рукопожатий: одним из минист­ров Временного правительства был мой предок Алексей Пешехонов). Керенский правда посетил свадьбу ваших родителей? Говорят, даже станцевал с невес­той…

— Да, верно. Он дружил с моим дедом — Андреем Киршнером. Скорее всего, они подружились в Нью-Йорке после войны. Хотя, возможно, Керенский был знаком с дедовскими сестрой и братом — они учились в Париже во время Гражданской и так и не вернулись в Россию.

Действительно, он был на свадьбе моих родителей в Нью-Йорке. Мама помнит, как каждую Пасху он звонил со словами: «Христос Воскресе! Керенский» — и вешал трубку. А то, что танцевал, — слухи. Мама только что подсказала.

— Родители хотели вернуться в СССР/Россию? Как вы воспринимали «качели» в отношениях Запада и Союза, холодную войну, перестройку?

— Мой отец родился в Праге, а мама — в Ленинграде. Оба с 1961 года работали на «Голосе Америки». Холодная война воспринималась ими однозначно, никакой оттепели тогда не чувствовалось. Возможность ядерной катастрофы висела над всеми. Мой отец, как сын активного участника НТС4, оставался представителем организации в США, работая в журнале «Посев» (удостоверение см. на илл. — В. К.).

Послание длиной в 70 лет

Воспитывалась я в антисоветской семье, где читали всю возможную диссидентскую литературу. Но после перестройки и распада СССР родители стали часто ездить в Россию, а затем и ко мне, в Украину, где я работала с 1994 года. Навещали родственников в Питере, Нижнем Новгороде и даже Ташкенте, летали к друзьям в Москву… Во время «лихих» девяностых, когда уже вернулся Солженицын, отец затеял репатриацию и начал собирать документы, собираясь стать россиянином. Но в Украине родители тоже чувствовали себя уютно и, в конечном счете, продав дом на побережье Атлантического залива, переехали ко мне.

Когда я задумываюсь, как и почему я оказалась в Украине, то все чаще кажется, что исключительно ради того, чтобы родители не репатриировались в Россию. И слава богу, что отец умер, окруженный опекой и любовью, не дожив до гиб­ридной войны.

Имя Солженицына упомянуто неслучайно. Когда отец Татьяны Ретивовой покидал «Голос Америки» из-за «политики разрядки» по отношению к СССР, он оставил на доске объявлений письмо, в котором не соглашался с новой хартией радиостанции.
Вот его фрагмент:
«Неужели до сих пор кому-то не ясно, что все, что мы передаем, от А до Z, — сплошное вмешательство во внутренние дела СССР; что невмешательство, с точки зрения советской власти, — только то, что пишет “Правда”».

Солженицын попросил у Алексея Ретти (таким был его псевдоним) разрешение на публикацию письма в «Континенте». Оно там и вышло — в № 9 за 1976 год. После отец Татьяны работал в Сеуле, но программы вел в свете новой терпимости радикально — и, в конечном счете, его перестали допускать к эфиру. Солженицын в книге «Угодило зернышко промеж двух жерновов» написал: «они загубили русское вещание (Алексея Ретивова) из Сеула» (см. ниже письмо А. И. Солженицына Алексею Ретивову).

Послание длиной в 70 лет

Послание длиной в 70 лет
Семья Ретивовых: два Алексея (отец и сын) и две Татьяны (мать и дочь). Вашингтон, 1964 г. Из семейного архива

— Вас занесло в СССР в разгар Холодной войны. Контраст по сравнению со Штатами был разительный?

— Впервые я попала в СССР зимой в 78‑го — на стажировку в Ленинградский университет. Меня долго не принимали в программу обменов — и потому, что родители работали на «Голосе Америки», и потому, что я потомок белых эмигрантов. Но якобы один американский профессор-славист настоял, чтобы меня приняли.

Контраст, да, был существенный, как между цветным и черно-белым кино, и я навсегда запомнила запах студенческой столовой, общежития, общественного транспорта…

Послание длиной в 70 лет
Ленинград, 1978 г. Фото Бориса Смелова

— Чем пахло?

— В основном, прогорклым маслом, тушеной капустой, мокрыми и грязными половыми тряпками, влажными ушанками, грязными носками, сыростью… Я очень чувствительна к запахам. Навсегда запомнила запах старых квартирных домов Нью-Йорка, запах под эстакадой возле Гудзона и печеных каштанов возле Центрального парка.

— С неподцензурными писателями удалось встретиться?

— Костя Кузьминский и Михаил Шемякин хорошенько подготовили меня к встрече с питерским андеграундом. Они дружили с моими родителями, а с Кузьминским я уже сама переписывалась, собиралась помочь с переводом стихов из «Голубой лагуны». Встречалась с Виктором Кривулиным, Олегом Охапкиным, Леной Шварц, Петей Чейгиным, Александром Мироновым, Борисом Куприяновым…

— Кто-то запомнился особо?

— Больше всего я общалась с Петей Чейгином, он меня водил по гостям, так как был знаком со всеми поэтами из «Голубой лагуны». Кажется, первый поход был к маме Кости Кузьминского, которая напоила нас наливкой. Через Петю я познакомилась с Сашей Мироновым, в которого влюбилась (после моего отъезда из СССР мы год переписывались, очень надеюсь, что его письма скоро издадут). С Сашей мы однажды пошли к Лене Шварц. Он меня предупреждал, что она бывает непредсказуемой, рассказывал об их сложных отношениях. Но нас она встретила смиренно. Я в основном молчала, Лена и Саша читали стихи, мы чинно пили вино и чай…

Не помню, кто именно дал мне телефон Ольги Седаковой (Петя или Лена), но когда я поехала в Москву на весенние каникулы, мы с ней встретились и отправились к Веничке Ерофееву. Он нас тоже встретил смиренно, вопреки предупреждениям. Как всегда, я больше молчала, хотя встреча с Ерофеевым стала исполнившейся мечтой: «Москва — Петушки» была одной из любимейших книг в нашей семье, я к тому времени ее несколько раз прочла…

Я купила в «Березке» бутылку Киндзмараули, но Ольга предупредила, что Венина жена просила приходить без спиртного. Тогда я предложила часть бутылки выпить на месте, а оставшееся взять с собой.

Мы так и сделали, хотя это половинчатое решение оказалось не комильфо, и Вене было досадно, что «бесценный груз» был донесен не весь… Насколько я помню, мы втроем сидели на полу на каких-то подушках, вокруг разбросаны книги. Кажется, они тогда обсуждали недавно полученное Веней репринтное издание «Русской поэзии ХХ века», составленное И. С. Ежовым и Е. И. Шамуриным в 20‑е годы.

Встреча прошла удачно, я никого не раздражала, и к моей американской наивности вперемешку с эмигрантской осведомленностью (весь самиздат и тамиздат проходил через наш дом) отнеслись с терпимостью. И еще мне запомнилась огромная белая персидская кошка Ольги в их очень уютной квартире.

— А как было с книгами? Уверен, без крамолы не обошлось…

— В Ленинграде на квартире у Виктора Кривулина я познакомилась с Вячеславом Долининым. Так получилось, что я умудрилась привезти из США кучу запрещенной литературы: двухтомник Мандельштама, Солженицына, Цветаеву, Зиновьева, Конквеста (автора «Большого террора»), Оруэлла… Я жила в общежитии для иностранных студентов, и за мной (из-за родительской антисоветской деятельности) постоянно следили. Я незаметно вынесла «крамольные» книги из общежития. Большую часть отнесла Кривулину для раздачи.

Помню, как отправилась в тот день к Виктору. Американские студентки одолжили плащ и платок, который я надела как тюрбан. Вышла через черный ход — и поехала трамваем. Кривулин позже сказал, что слежки не обнаружил — так вышло, что он ехал тем же трамваем, что и я.

В тот день я передала Долинину книгу Зиновьева «Зияющие высоты». Через пять лет ее изъял КГБ при обыске у одного из его знакомых, хотя к тому времени книгу прочли несколько сотен человек… Слава потом рассказывал, что «Зияющие высоты» проходили по его «делу», но главной причиной ареста эта книга, слава богу, не стала.

В 1978–80 годах на его квартире собирался религиозно-философс­кий семинар, на встречах которого я тоже бывала. Неформальным лидером была Татьяна Горичева, тогда еще жена Кривулина. Слава Долинин запомнился отчетливее многих — участником неофициальных семинаров и распространителем запрещенной литературы и самиздата, за что его в 82‑м и арестовали. Он отбыл срок в 35‑й зоне Пермских лагерей, работал кочегаром, о чем написал книжку.

— А что до американской юности? Знаменательные встречи не припомните?

— В Монтанском университете, где я получила степень бакалавра по англоязычной и французской литературам, я посещала семинары поэзии Ричарда Хьюго5.

Это был крайне незаурядный и неакадемический человек и поэт, настоящий американский пассионарий 50‑х годов (как по мне, это было самое интересное время в Америке начала ее «золотого века», который уже, наверное, погас). Прозаики, драматурги и поэты, творящие в 50‑е, были невероятно разнообразны, они рушили стереотипы, были новаторами, несмотря на общий консервативный фон. Поэтому для нас, молодых поэтов, которые учились на семинарах у Хьюго, была возможность вступить в диалог с эпохой.

Он преподавал увлеченно, вчитывался в стихи студентов, комментировал, впадал в воспоминания, а мог перескакивать с темы на тему. Его всегда было интересно слушать, он никогда не говорил лишнего — это и в стихах наблюдается. Был доступным и ранимым. Небольшого роста, полноватый, с медвежьей походкой. Часто курил, даже на занятиях — тогда многие курили в залах. Иногда читал свои стихи; любил говорить, что поэзия — это борьба между сентиментальным и реальным. И много писал об этом.

Однажды он прочел новое стихотворение про заброшенный пансион, в котором висит картина идеального сельского дома в Нидерландах. Возможно, сопоставляя таким образом реальное с сентиментальным, в конце стихотворения он написал:

…Возможно, один мужчина,
потевший годами в несвежей комнате,
скорее всего, наверху, оставил картину с пейзажем
здесь нарочно и, уехавши, ему казалось,
что именно из этого пейзажа он уезжал6.

Я задала вопрос — и Хьюго процитировал его в воспоминаниях: «Студентка с красивым именем Татьяна Ретивова внезапно спросила меня: “Когда вы, наконец, покинули родной дом бабушки и дедушки, из какого дома — на ваш взгляд — вы уехали?”. Кто первый сказал, что обучение — это когда учитель учится у своих студентов?»7. Позже он напишет стихотворение с ответом на этот вопрос (см. илл. на стр. 255 — В. К.).

Послание длиной в 70 лет

— Еще одна встреча произошла у вас с Сашей Соколовым. И не просто встреча — автор «Школы для дураков» и «Палисандрии» был в 80‑е вашим мужем. Расскажите, как вы познакомились?

— Это произошло в 1985 году в Вермонте, как раз после выхода его «Палисандрии». Моя мама тогда заведовала отделом культуры на «Голосе Америки» и сделала с ним интервью8. Так получилось, что Саша прислал ей из Вермонта эту книгу, а я написала ему на обратный адрес.

Послание длиной в 70 лет
С Сашей Соколовым, Уоррен, Вермонт, 1985 г. Из семейного архива

Здесь надо сказать, что я влюбилась в Сашу Соколова еще в 1976 году, когда в «Ардисе» вышла его «Школа для дураков». Помню, как во время летних каникул (я тогда училась в Монтане), я лежала в траве на берегу залива Атлантического океана и читала эту небольшую книжку, а потом перечитывала… Это было откровением!

Саша тогда казался мне невероятно недоступным, затерявшимся где-то в Черном лесу… Но оказалось, что в середине 80‑х мы с Сашей жили неподалеку — в штате Вермонт. Я преподавала грамматику в Русской летней школе в Норвиче. В то время, кстати, в Вермонте жили два Александра, две противоположности: Соколов и Солженицын.

В итоге мы с Сашей договорились встретиться. От его Уоррена до моего Норвича было всего 60 километров. Уже потом он пригласил меня в гости, в долину Сумасшедшей реки (Mad River Valley). А когда закончилась Летняя школа и я вернулась в пригород Вашингтона, где жили родители, и уже собиралась вернуться в аспирантуру, в последнюю минуту… позвонил Саша и попросил приехать. Была поздняя осень, мы купались ночью в местных озерах и грелись коньяком.

1 ноября 1985 года мы поженились. Затем провели месяц при калифорнийском университете в Санта-Барбаре, куда его пригласил славист-набоковед, а также и «соколовед», профессор Южно-Калифорнийского университета Дональд Джонсон.

Саша раз в неделю выступал с лекциями, которые я для него переводила. В основном, это были его эссе: «Время — табак», «Тревожная куколка», «Palissandre — c’est moi?» и, кажется, «В доме повешенного».

Вернувшись из Калифорнии, мы провели зиму на родительской даче у берега залива, где я десять лет назад впервые прочла «Школу для дураков». Зима выдалась морозная, а так как отопление не работало, мы использовали передвижную керосиновую печку. Часто слушали коротковолновое радио — «Маяк» или аргентинскую волну, по которой иногда передавали танго. Мы пили красное аргентинское вино и валяли дурака, пытаясь танцевать (улыбается). Надо сказать, что Саша уже в 1986 году заметил первые лас­точки «гласности» в радиопередачах, доносившихся из СССР.

Той зимой, когда мы жили на даче, ему, видимо, было настолько неуютно (ландшафт он сравнивал с «Птицами» Хичкока, хотя, на самом деле, это было мое «королевство у моря» (in a kingdom by the sea), как в поэме «Аннабель Ли» Эдгара По), что начал убеждать родителей продать дом. Для меня это было кощунством — и я не могла поверить, что именно он, автор «Школы для дураков», советует что-то подобное! Но, в конечном счете, так и вышло. В 2006 году родители продали дачу и переехали ко мне в Украину. Тоже навсегда.

— Какой Саша Соколов в прозе — читали, знаем. А в жизни?

— Можно сказать, Саша — полная противоположность Бродскому! С Иосифом я познакомилась (и тут же влюбилась, говорю это вам в интервью впервые) в 79‑м, в Анн-Арборе. Я долго находилась под его влиянием и заболела его же болезнью «поклонения тени». Хотя кто тут тень? «Тень, знай свое место…» Его влияние я ощущала в своих англоязычных стихах; оно затмило всех любимых американских поэ­тов, и это продолжалось, пока я не начала писать верлибры на русском, уже после смерти Бродского.

Саша же запомнился несколько скрытным человеком, но с невероятным чувством юмора. Я никогда так не смеялась в жизни, как рядом с ним! А еще он не терпел фальши. И наверное, ему тяжело было, когда в него влюблялись, потому что он — писатель Саша Соколов!.. А в итоге он выбрал себе земную женщину, этакую «девушку с веслом». Но я его не осуждаю.

Послание длиной в 70 лет
С мамой, тоже Татьяной, в Доме Турбиных Киев, 2017 г. Из архива музея «Вход с веранды»

— Сейчас вы общаетесь?

— Изредка переписываемся. Смотрите. Недавно я прочла пост об испортившихся отношениях между Аксеновым и Бродским, потому что Иосиф якобы препятствовал изданию книг Василия в США. Схожая история была и с Сашей. И после выхода книги Эллендеи Проффер о Бродском мы с ним списались.

Прекрасно помню, как в 86‑м мы с Сашей гостили у Аксенова, где в те дни обсуждался его конфликт с Бродским. (В разговоре, кажется, участвовали Алексей Цветков и Илья Левин.) А позже, кажется в 89‑м, я была свидетельницей, как Бродский и Аксенов не разговаривали на встрече международного ПЕН-клуба в Вашингтоне. Их пришлось «разделить» на два зала, где они общались со своими гостями — писателями из СССР. А в 90‑м Бродский пригласил меня в кафе обсудить слухи о его отношении к Саше Соколову. С Сашей мы тогда уже развелись, но общались, и я ему об этом разговоре с Бродским рассказала в письме. Уже не помню всех подробностей, разве что оправданиям Иосифа я не очень-то поверила…

Источник: «Пробуждение к речи: 15 интервью с современными поэт<к>ами о жизни и литературе». Самара: Цирк «Олимп»+TV, 2020. — 278 с. — (Серия нон-фикшн.)

 


  1. Впрочем, неизвестно, была ли та записка. Главное доказательство — слова Чирикова: «через брата жены получил совет от Ленина — немедля уехать подальше». (Чириков Е. Н. На путях жизни и творчества. Отрывки воспоминаний // Лица. Вып. 3. — М.; СПб.: Феникс: Atheneum, 1993. — С. 390.).↩︎
  2. Цит. с ред. по Каринский Н. И. Я. Билибин // Русская жизнь (США). — 1945. — 11 сент.↩︎
  3. Цит. с ред. по: http://www.tsvetayeva.com/prose/pr_2tet_16 ↩︎
  4. Народно-трудовой союз российских солидаристов — политическая организация русской эмиграции.↩︎
  5. Ричард Хьюго (1923–1982) — поэт. Служил и работал в авиации, затем почти двадцать лет преподавал в университете Монтаны.↩︎
  6. Перевод Татьяны Ретивовой.↩︎
  7. Hugo R. At the Edge of Things. — 1983. — С. 21-22. — URL: https://scholarworks.umt.edu/cgi/viewcontent.cgi?article=1872&context=cutbank ↩︎
  8. Матвеев П. Палисандрово время // Colta. — 2015. — 1 апр. — URL: https://www.colta.ru/articles/literature/6812-palisandrovo-vremya ↩︎
Share on facebook
Share on twitter
Share on pinterest
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram

Еще записи по теме