Интервью, красивое в профиль
Интервью, красивое в профиль
Фото Инны Волохиной
Андрей Сен-Сеньков
Фото Инны Волохиной

Андрей Сен-Сеньков

Поэт, прозаик, переводчик. Родился в 1968 году в Таджикистане. Окончил Ярославскую медицинскую академию. С 2002 года живет в Москве. Работает врачом. Автор более 20 книг стихов, малой прозы и визуальной поэзии, более десяти книг стихотворных переводов. Лауреат премии Андрея Белого (2018), Специальный приз премии «Мос­ковский счет» (2019). Стихотворения переведены на 28 языков, книги избранных стихотворений выходили в США (премия американского ПЕН-клуба за лучшую переводную поэтическую книгу 2015 года), Сербии, Италии, Нидерландах и Беларуси.

Интервью, красивое в профиль

Андрей Сен-Сеньков мог бы жить в другую эпоху и заниматься искусством, не связанным с текстом, но в нашем случае все удачно совпало.

«Стихотворения, красивые в профиль» (его главная книга, но и вообще формула его поэтического мира) — не только жилые комплексы строк, но и архитектура букв, метаморфозы словесной живописи, фотографии на 35-миллиметровую пленку образов и игра на контрабасе безуп­речных звуков.

Он и отвечает — словно продолжает писать текст (и я прошу прощения за разбивающие его реплики вопросы).

 

Интервью, красивое в профиль— Андрей, поздравляю с избранным! Расскажите нем­но­го о книге, как она сложилась?

— Спасибо! Давайте я сначала расскажу о названии. Где-то за полгода до сдачи рукописи в «НЛО» ко мне обратился филолог Михаил Павловец и спросил, правда ли, что у меня есть визуальный текст, называющийся «Стихотворение, красивое в профиль». Я что-то смутно помнил, но пришлось совершить маленькое путешествие в прош­лое, чтобы убедиться: да, есть. Написан он году в 1992‑м… Так вот. Стихотворение мне кажется до сих пор вполне симпатичным. Чтобы увековечить интерес ко мне научной среды в лице Павловца и чтобы было о чем рассказывать потом во всяких интервью, я немного видоизменил название стихотворения и превратил в название книги. Там очень мало текстов из 90‑х, чуть больше из нулевых, большая часть — это 10‑е годы. Есть циклы стихотворений, есть фрагменты циклов, есть отдельные стихотворения, визуальная поэзия…

— Избранное получилось слишком избранным, учитывая множество вы­шедших ранее книг. Издательство ограничило объем 192 страницами?

— С точностью до наоборот. Я прислал страниц 100 сначала. То есть вот только то, за что и жить, и выпить, и умереть не стыдно. Но сказали — мало. Пришлось по бумажным сусекам скрести. А было бы красиво — тоненькая книга избранного, говорящая о потрясающей скромности автора. А изначально даже другая идея была: в Facebook повесить пост с вопросом друзьям: ну, чего печатать будем? Интересно вот сейчас, насколько бы отличалась та вымышленная книга от этой реальной.

— Насколько важна для вас премия Андрея Белого, полученная за книгу?

— Это единственная значимая для меня премия в России, поэтому получить ее всегда хотелось. С четвертого раза получилось, за что огромная благодарность комитету Премии.

— Вы были одним из тех, кто «строил» «Вавилон» в начале 1990‑х. И если тогда (вспоминают очевидцы) Союз молодых литераторов бросил вызов «официальной» поэзии, то сейчас экс-вавилонцы и примкнувшие к ним молодые поэты — едва ли не самая авторитетная группа в русскоязычной поэзии. Получается, башню достроили?

Интервью, красивое в профиль
Воронежская область, 1996 г. Фото Сергея Загинайло

— Ну, нет. Я к отцам-основателям не принадлежу. Просто печатался там часто (в половине, наверное, номеров). Вызова тоже чего-то не помню… В прошлом году подарил другу первый номер «Вавилона», перед этим перечитав. Вы знаете, львиная доля текстов вполне жизнеспособна и куда более интересна, чем большинство журналов сегодняшнего дня. А башню мы и не строили. Там не Вавилонская башня имелась в виду, а строчка песни про Вавилон Гребенщикова. Что-то такое: «Вавилон — город как город,/ Печалиться об этом не след./ Если ты идешь, то мы идем в одну сторону —/ Другой стороны просто нет». Кстати, в октябре прошлого года прочитал лекцию (вторую в жизни) о «Вавилоне» в Туринском университете. Удивительно, но человек 80 пришло послушать.

— А вспомните об атмосфере тех лет. Было больше драйва?

— Ну, нам же по 20 было! Конечно, драйв, как же без него! В любую эпоху это свойство талантливых, красивых и юных. Хотя все мы знаем, что Диму Кузьмина этот драйв и не покидал никогда.

— А у вас? Хулиганства-то и сейчас в ваших стихах немало, вспомнить ту же PorNobody.

— Какое же это хулиганство? Нежная выдающаяся книга, которую мы с художником из Израиля Светланой Дорошевой написали-нарисовали и которую боятся печатать не то что издательства, а просто типографии. Серьезно. Вот была история с Китаем, где лучшая сейчас полиграфия в мире. Испугались штрафов и лишения лицензии. В других странах — то же самое. Притом что желающих ее купить немереное количество. На сайте «Сноба», где ее опубликовали в электронном виде, что-то за 20 тысяч просмотров.

— С тех пор1 что-то в плане издания изменилось?

Интервью, красивое в профиль
Москва, 2004 г. Фото Ксении Рождественской

— К сожалению, нет. Издательства хотят, но боятся юридических проблем, типографии тоже. Доживем, надеюсь, до правильных времен. У меня, кстати, ни один проект не умер. Какие-то ждали своего часа почти десятилетие. Так что и с порно-книжкой все получится.

— А кошка, которая у вас живет, — та самая мышка, которая из одноименной книжки? Или это художественный «гиб­рид»?

— Жила. 17 лет с нами прожила и умерла в глубокой старости. В этой детской книге сказок все персонажи с кого-либо списаны. Паучок Павлик — мой сын, девочка Надя — его тогдашняя подружка и т. д. Сейчас у нас другая кошка живет. Зовут Тесла. Чтобы ей не обидно было — про нее тоже сказку написал. Она выйдет совсем скоро в Издательстве Яромика Хладика. Художник там хороший — Ольга Харитонова. Ну, увидите скоро.

— С чем можно сравнить издание книги? Ну, например, с джазовой импровизацией…

— К технике издания книги я редко имею отношение. Сдал текст — и иди дальше царапай реальность до крови. Иногда только обложки выбираю или советы даю, иногда художника сам ищу.

Не, на джаз это не похоже. Это вообще не самое интересное. Вот в голове ее делать интересней. Часто потом думаешь, а вот тут мог же принять противоположное решение, и куда бы все это вывело? Твин-Пикс расходящихся тропок (процитируем Бавильского).

— Думаю, вы еще и коллекционируете что-нибудь необычное…

— Да самое обычное. Джазовые виниловые пластинки, африканс­кие маски. Коллекции очень скромные. В последнее время вообще коллекционирование заморожено. Все пожирает музыка. Ужасно дорого ей заниматься. Одни струны для контрабаса стоят около 15 тысяч рублей, дорогие ноты, альбомы Play along…

— А на чьем инструменте из великих гитаристов хотели бы сыграть?

— Я не гитарист. Я на контрабасе играю. Ну, как играю… Учусь играть. Тут можно перечислять десятками имена — Дейв Холланд, Рон Картер, Рэй Браун, Пол Чемберс… А из современных, вот, может, знаете, группу GoGo Penguin? Там басист у них Nick Blacka. Вот совсем мне крышу сносит от его игры на свежем, четвертом, альбоме группы2.

— Не знал, буду слушать. А кто живее: Цой или Моррисон?

— Боуи.

— Барт говорил о поэзии как о последней возможности спасения доживающей литературы. Если бы книжка с пустыми страницами пришла к вам на прием, тот же рецепт выписали бы?

— Я вот никогда этим не болел. Спасать литературу, человечество, язык… Скучно все это. Когда-то казалось, что спасаю себя. Но и это не так. Мне часто кажется, что я занимаюсь поэзией только потому, что не существует того вида искусства, где я был бы на месте. Это как если бы Робби Мюллер родился в XVI веке. Был бы, наверно, неплохим художником, но кинооператором Deadman он стать не смог бы по понятным причинам. Кому-то я уже говорил, что из меня получился бы, возможно, хороший сценарист сновидений. Умею я вот это, удивить в неожиданном месте — и чтобы все вспыхнуло, засверкало, не сгорело. Как во сне.

— Образ вы «разымаете» как заправский анатом. И ведь редкий ваш текст удается дочитать до середины и не встретить ни одной метаморфозы. Расскажите о вашем методе письма.

— Это похоже на выращивание жемчужин. Попадает песчинка-пылинка, и нужно только создать правильные условия, чтобы она покрылась перламутром. Иногда это 10 минут, иногда несколько лет. А метафора — просто любимый инструмент, такая бас-гитара Rickenbacker‑4001  1973 года. Мо­жно и другое использовать, но чем лучше владеешь, на том и стараешься играть.

Интервью, красивое в профиль
Амстердам, 2016 г. Фото Елены Сеньковой

— А как поэт под чьим влиянием вы формировались?

— Литература далеко не главное, что на меня влияло. Прочитал я, конечно, много, даже чересчур, иногда кажется… Но короткомет­ражки Гая Мэддина мне дали больше, чем весь Серебряный век, а любая пластинка позднего Колтрейна важней, чем любой роман Толстого. А если показывать сегодняшний иконостас, то там мало будет очевидных для большинства писателей. Джеймс Парди, Чарльз Симик, Гай Давенпорт, Рон Паджетт…

— Соберите анамнез на сегодняшнего «жизнеспособного» поэта — какими качествами он должен обладать, чтобы его было интересно читать вам, например?

— Ключевое слово «интересно». Я должен увидеть что-то свежее, яркое. Сейчас только социальная поэзия показывает что-то подобное.

— Социальная — в смысле которая на повестке языка, или та, что на повестке дня?

— На повестке дня. Работы с языком я что-то давно не встречал, такого, что изменило бы мое представление о слове или запятой.

— Вы не большой любитель «личных» выступлений. В смысле — далеко не на каждую презентацию удается зазвать. Почему?

— Я не для ушей пишу, для глаз. Это вообще очень интимно. Это тет-а-тет устроено всегда было. Просто бывают ситуации, когда отказаться от выступлений нельзя, но если можно — отказываюсь.

— А перевод — что для вас? Открытие нового в другом или в себе?

— Во-первых, это улучшает знание языка. Причем, большей частью именно родного языка. Во-вторых, я стараюсь переводить тех, кого никто не переводил до меня или переводили мало. В-третьих, это почти всегда — чистое удовольствие, поскольку бесплатно и коммерческих заказов почти нет (летом в АСТ выходит книга стихотворений Леонарда Коэна, тот случай, когда немного денег и много удовольствия).

Интервью, красивое в профиль
Москва, 2019 г. Фото Игоря Левшина

— Вам интереснее получать впечатления из искусства (книг, фильмов, музыки; не важно, дома или в выставочном/концертном зале) или жизни (поездок, встреч)? Вопрос — тест на интровертность.

— Скорее первое. Хотя путешествовать я тоже люблю. Но, наверное, путешествие — для меня именно что книга или фильм. Я не так глубоко погружаюсь. Именно что фланирую, скольжу по поверхности путешествия.

— А из своих текстов вы получаете новые впечатления?

— Тут обратный процесс. Я от впечатлений избавляюсь. Отпускаю насовсем. Освобождаю пространство, клетку, камеру, квартиру, дворец, концлагерь. Всегда по-разному это место называть приходится.

— С книги начали, книгой и закончим. Приведите одно из стихотворений, которое особенно красиво в профиль.

— Пусть будет такое:

стихотворение, на которое капнули вином

в берлинской картинной галерее
любимый вермеер

девушка на картине с огромным бокалом вина
закрывающим пол-лица

лена тоже любит из таких пить
это у нее разновидность очков
через них она видит запасные детальки запаха
видит забавно разноцветное моментальное кино
от пересекающихся внутри лучей солнца и луны

ножки бокалов
ножки маленького балета телевидения гдр

Источник: «Пробуждение к речи: 15 интервью с современными поэт<к>ами о жизни и литературе». Самара: Цирк «Олимп»+TV, 2020. — 278 с. — (Серия нон-фикшн.)


  1. Первая версия интервью взята в июле-августе 2018 года.↩︎
  2. A Humdrum Star (2018). С момента публикации интервью группа выпус­тила еще два альбома.↩︎
Share on facebook
Share on twitter
Share on pinterest
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram

Еще записи по теме