Искомое — торс Аполлона
Искомое — торс Аполлона
Алексей Пурин

Алексей Пурин

Поэт, переводчик и эссеист. Заведует отделом поэзии и критики журнала «Звезда». Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Нева» (2014) и «Новый мир» (2014). Автор книг «Почтовый голубь. Собрание стихотворений. 1974–2014», «Воспоминания о Евтерпе», «Утраченные аллюзии», «Листья, цвет и ветка» и др. Произведения переводились на многие европейские языки.

Живёт в Санкт-Петербурге.

Искомое — торс Аполлона

Алексей Пурин о петербургской поэзии, гомоэротическом цикле «Таро», премии «Поэт» и Борисе Рыжем

Алексей Пурин — противник верлибра и городом поэзии называет исключительно Петербург. Если же уйти от этих болевых точек, перед нами — яркое и вдумчивое высказывание человека, посвятившего поэзии всю жизнь.

Это интервью сошлось с двух концов. Первая часть — обо всём — оказалась письменной, а вторая — о Борисе Рыжем — живой. И от той, и от другой сложно оторваться.

I

— Алексей Арнольдович, кто такой петербургский поэт? И чем он отличается от московского или провинциального?

— Если мы говорим о русской силлабо-тонической поэзии (а о другой мне говорить не хочется), то вся она — «петербургская», по той простой причине, что родилась в Санкт-Петербурге (1739 г., «Ода на взятие Хотина» Михаила Ломоносова) и многому научилась в этом городе. Это прилагательное лучше и не употреблять, но еще досаднее слышать о какой-то «московской» или «екатеринбургской» поэзии. Эти эпитеты уж точно придумали в ЦК ВКП(б) или райкоме комсомола.

— То есть, вас лучше назвать поэтом без привязки к конкретному городу?

— Долгое время я настаивал, чтобы в справках обо мне писалось — «стихотворец»; теперь, к сожалению, распустился. По-моему, «поэт» — слишком обременительное слово для живого пока организма. Словосочетание «петербургский поэт» («ленинградская школа») придумали, думаю, в «Юности» (1980-е годы), а М. Айзенберг подхватил, чтоб добить уже окончательно: «Стихи бывают хорошие, плохие и петербургские».

Искомое — торс Аполлона

— Вы ощущаете противостояние Москвы и Санкт-Петербурга на литературной карте страны?

— Еще бы! С 1918-го это все, кроме москвичей, ощущают! Но тут я бы сказал — Москвы и Не-Москвы. Все мы испытываем к москвичам мальчишескую зависть — они старше, умней и талантливей нас. Например, согласно Национальной премии «Поэт», Москва дала России десять крупнейших поэтов, а Питер в пять раз меньше (хотя население Петербурга всего в 2,5 раза меньше московского, да и жители города на Неве не сплошь малограмотные оленеводы). И что забавней: на Питере «взгляд из Москвы» и заканчивается; прочей России, согласно, например, жюри той же премии «Поэт», не существует вообще… Ну и так далее, чего не коснись… Это не означает, что Цветаеву я ценю меньше, чем Ахматову. Но из другого поколения, например, однозначно выбираю питерцев — Бродского, Кушнера и отъехавшего от них Рейна, а не их московских сверстников, выдумавших «больше-чем-поэзию».

— Ваше избранное («Почтовый голубь») — внушительная книга. Стихи в ней, напомню для читателя, собраны за 40 лет литературной работы. Не сложно было, составляя её, нырять в прошлое и заново всё переживать?

— «Почтовый голубь» — не избранное, а собрание стихотворений. Тут важное отличие: это не выборка из многого, а удаление лишнего. Как при ваянии: есть глыба камня, нужно оставить необходимое. Один тонкий наблюдатель сравнил особенности моей поэтики с таким ваятельским подходом: спускаем «Античного Аполлона» с горы — и получаем искомое — «Античный торс Аполлона». И это правда: так составлялись книги и так дорабатывались тексты — удалением лишнего.

— Ваши ранние стихотворения и тексты последних лет напоминают античные скульптуры. А вот стихи 1990-х иные — бушуют страсти…

— Повсеместное наблюдение: растение вырастает из зерна, крепнет, набирает массу и объем, а потом вдруг раскрывается (это цветок), затем вдруг облетает и закрывается, набирает массу и объем – и плодоносит, потом, увы, либо подготавливается к зиме, либо умирает… Что же тут удивительного?! Я разменял седьмой десяток. Следует ли мне и теперь «от страстей кукарекать», как сказал Бродский? Некоторые литературоведы уверяют, что Пушкин в последние годы жизни «остепенился», задумался о вечном. В 37 лет-то почти! А?

— В цикле «Таро» Вы обмолвились, что ставите на кон всего себя. Лирический конфликт и впрямь вызывающий (речь о трагической однополой любви). Критики тогда писали, что за такие стихи в Средневековье автор и его книжка пылали бы на костре…

— Это высказывание Татьяны Вольтской в далеком 1996-м казалось таким академическим, что ли. В Средневековье, видите ли! А сегодня депутаты то тут, то там принимают законодательные акты, реальное применение которых привело бы к уничтожению, например, школьных библиотек – надо сжечь все античные хрестоматии, Платона, понятно что Набокова, но ведь и Пушкина! И Фета! Очень там есть соблазнительные стишки-с! Про орешек, к примеру… Хорошо, что у нас не слишком блюдут законы! И что мы — не пунктуальные пруссаки!

Набокова я упомянул совсем не случайно. «Лолите» и «Дару» посвящена одна моя тогдашняя статья, где я как раз пытался показать те художественные приемы, которыми прозаик добивается того, что Вы называете «лирическим конфликтом». Этического переживания у читателя писатель может достигнуть исключительно эстетическим способом. И никак иначе. Моделирование страсти «преступной» и «запретной» в «Лолите» совершенно необходимо для той литературной победы, которую одержал Набоков. Вот я и решил попробовать в том же духе. Но в стихах, а не в прозе. И тут надо было «ставить на кон».

— В рецензии на «Почтового голубя» я предположил, что вашим стихам сложно найти собеседника («у стиха больше знания, чем у его читателя»). Та ли пресловутая «тоска по мировой культуре»?

— Тоска отнюдь не уныние (которое есть смертный грех), ибо направлена вверх — к Богу. Ну вот я и ищу собеседника, читателя, начиная с Него. Он-то поймет все сложности. Другой не вполне. Третий поменьше второго. Пусть так.

— Евгений Рейн и Александр Кушнер вышли из членов жюри премии «Поэт», не согласившись с её присуждением Юлию Киму. Вас тогда называли одним из главных претендентов…

— Я очень благодарен Евгению Борисовичу и Александру Семеновичу за их неизменно снисходительное отношение к моим опытам, за их всегдашнюю помощь, — да просто очень люблю и ценю их и как поэтов и как людей. Но тут дело другое. Они вышли из жюри премии, будучи возмущены циничной подменой и профанацией основополагающего понятия: часть членов жюри вознамерилась вручить премию «Поэт» «не-поэту» — «барду», чьи тексты, будучи записаны, вызывают недоумение у профессионала-поэта, ибо убоги… Я  полностью понимаю и поддерживаю их решение. Если бы жюри прислушалось к их трезвому и авторитетному мнению, то они остались бы в процессе, а премию получил бы Наум Коржавин, что и случилось ровнехонько через год. (Я был вторым, но голоса «кимовцев», если бы его кандидатуру сняли, разумеется, достались бы Коржавину.)

II

Искомое — торс Аполлона
Владимир Уфлянд, Алексей Пурин, Борис Рыжий. Редакция журнала «Звезда», лето 1998 г. Фото Александра Леонтьева

Первая не периферийная публикация Бориса Рыжего случилась в петербургской «Звезде» в 1997-м году. До этого стихи поэта около года пролежали в редакционном «столе» — и это время, судя по воспоминаниям друзей, далось ему весьма непросто…

— Вы познакомились с Борисом Рыжим в середине 1990-х. Расскажите, как это произошло?

— Меня с ним познакомил Александр Леонтьев. Он на четыре года старше Бориса и, думаю, был его главным поэтическим наставником. Они подружились на каком-то межрегиональном литсборище, когда Рыжему было лет двадцать. Александр Юрьевич уже печатался у нас в «Звезде» — и как-то привёл к нам Бориса. Тот стихи принёс. Было это в 1996-м. Через год мы его напечатали.

Кажется, всего два стихотворения…

— Нет, в «Журнальном Зале» эта публикация, действительно, оборвана на втором стихотворении, но на бумаге их было семь, — и три-четыре, на мой взгляд, уже настоящие — из будущего «золотого фонда» поэта… Много позже я узнал из писем Рыжего к Леонтьеву, что Борис Борисович очень нервно переживал этот год ожидания. Но я думаю, такова обычная толстожурнальная практика. Журналы – существа неторопливые, мыслят годами.

— Считается, что по-настоящему Рыжего открыли в «Знамени»…

— Как известно, всё открывается и закрывается исключительно в Москве: это особенность российского менталитета. Ну и что, что были две подборки в «Урале», «Звезда», альманах «Урби» (1998 г., двадцать стихотворений: от «Так гранит покрывается наледью…» — до «Над саквояжем в черной арке…»! Чуть ли не все — шедевры! Но, увы, — всего 300 экземпляров)… Московская публика не склонна замечать провинциальную ерунду, хоть «Звездой» назови. Поэтому публикация в Москве вызывает куда больший резонанс, чем публикация в ином месте. Тем более «Знамя», наряду с «Новым миром»,  считается одним из главных российских журналов. И подборка там была отличная. Кстати, бо́льшая часть её лежала до этого в «Звезде». В один из приездов Борис эти стихи у нас забрал, несмотря на то, что мы их уже практически поставили в номер…

Не думаете, что с его стороны была обида? Год держали «в столе» первую подборку, то же самое со второй…

— Ну, конечно! Мне казалось тогда, что он вообще хочет печататься каждый месяц, чего не могло быть в природе. Обычно толстые журналы публикуют поэтов раз в год… Но, я думаю, Рыжий поступил правильно, пусть и некорректно. Стихи нужно отдавать туда, где они прозвучат звонче.

Где больший резонанс?

— Да. Где купол выше и звук сильнее. И действительно, подборку заметили. Илья Зиновьевич Фаликов в своём «Дивьем камне» [1] об этом пишет. И что Рейну о Рыжем сказал. Хотя Рейн знал Бориса и раньше. Их тоже познакомил Леонтьев. Кстати, симпатия Евгения Борисовича была важна и для получения премии…

Антибукеровской, 1999 года?

— Поощрительной, кстати сказать. А то теперь про этот эпитет забывают… Знаете, это как с Бродским. Мол, Бродский был в ссылке. Да не был он в ссылке! Бродский был в высылке. А это всё-таки разные вещи: «дистанции огромного размера»! Так и здесь. Господа несколько преувеличивают.

Но сумма премии, кажется, была вовсе не поощрительной.

— 2000 баксов. Это большие деньги для молодого поэта! Да и не только молодого. К тому же слава. Премия-то — статусная. И, наверное, «большого» «Антибукера» вчерашнему дебютанту и не полагалось: не книга, а публикация… То есть очевидный успех, как ни верти.

Фаликов, которого вы упомянули, написал, что после получения «Антибукера», характер Рыжего изменился. Надменность, например, появилась…

— Не думаю. Борис всегда был уравновешенным и весьма закрытым. Чётко знал, что делает. Никаких задушевных бесед «за жизнь» за рюмочкой — во всяком случае, при мне. Кстати, я никогда не видел его сильно пьяным (кроме одного позднего прискорбного случая), хотя мы и выпивали при встречах (никак не вдвоём, — собиралась компания), если он не был в завязке. Разговоры с ним были только о литературе, очень отстранённые, без пафоса… Человек, мне казалось, создавал…

Искомое — торс Аполлона

Биографию?

— Биографию тоже. Но в первую очередь Рыжий заботился о литературном имидже.

Мемуаристы рассказывают о достаточно разгульном поведении Рыжего.

— Не знаю, в Петербурге он себя так не вёл. Мне видеть не случалось. Говорят, в Москве после премии что-то такое было. Опубликовано даже фото, где он стоит с Ольгой Юрьевной Ермолаевой — и на лице его видны следы сомнительных приключений.

И всё-таки его бурное признание началось после его смерти.

— Естественно.

— С чем оно скорее связано — со стихами или обстоятельствами ухода?

— Со смертью, стихи совпали… Знаете, я чудовищную вещь скажу, но самоубийство, по-моему, стало как бы звонкой финальной нотой в творчестве Бориса Рыжего. Такая карточная суперставка. К такому итогу всё и шло, и даже стихи о многом говорили. Но, конечно, только постфактум мы увидели этот путь, который вёл к петле. И к славе.

Вместе с тем, герой стихов Рыжего нередко — мальчик [2]. У мальчика нет страха перед смертью, а потому «полусгнившая изгородь ада» преодолевается едва ли не шутя. Но для него повзрослевшего дворовая жизнь Вторчермета становится угрожающей неизбежностью, а не тем, от чего можно оттолкнуться и улететь в пространства языка и культуры…

— Понимаю, о чём вы говорите. Но смотрите. Путь Рыжего был предельно короток. Лермонтов к двадцати семи написал очень много, но в наше время это — мальчишеский возраст. К тому же архив его разбирали не профессионально, публиковали тоже любительски — всё смешалось! Вспоминаю стихи, с которыми он впервые приехал в Петербург — блоковский инфантилизм! Но рос он фантастически быстро — и в том числе придумал для себя маску. Стилистически разработал мир урок, который, на самом деле, существовал в его реальной жизни в гораздо меньшей пропорции. Он же профессорский сын — со всеми вытекающими. И хотя у него в приятелях были разные люди, он додумывал и пересоздавал это пространство. Такого рода стихи были уже и в «звездинской» публикации 1997-го; и, честно сказать, уже в 1999-м я советовал ему — в письме — завязывать с этой слишком лёгкой и расхолаживающей пластинкой, — он вроде бы соглашался…

— К тому же готовился к роли «большого» поэта. Например, записывал свои стихи на балконных кирпичах вместе со строчками классиков…

— Мечтал пройтись по Свердловску, «как по Дублину Джойс»; мечтал, что на «площади Свердловска» «памятник поставят только мне»… Что ж, не стоит писать стихи, если не думаешь, что они бессмертны… Но и занятно, — а ведь такого рода просьбы исполняются: в Челябинске на доме, где он родился, повесили памятную доску… Дьявол не дремлет… Вот, к примеру, Михаил Кузмин не просил — и доски до сих пор не повесили. То же и Ходасевич. А Ахматова, например, просила — и аж два памятника поставили напротив «Крестов»…

Просите — и воздастся. Личное обаяние Рыжего сыграло роль в его посмертном признании? Или речь только о стихах?

— Рыжий, без сомнения, отличный поэт. Но и образ нельзя сбрасывать со счетов. Представьте: лицо со шрамом, поза боксёра, пиджак, галстук, белая рубашка — всё это складывается в романтический облик. И, конечно, это привлекало внимание. Как же, такой красивый поэт умер!

У Ольги Ермолаевой на кабинете висит афиша с Рыжим…

— С вот таким портретом (показывает на стену)?

— Именно!

— Да, как не влюбиться в такой светлый образ!

К слову о памяти. Что вы думаете о его посмертных публикациях, в частности в «Знамени» — имею в виду дневники, черновики и т.д.?

— Я с огорчением некоторые стихотворения читал, да и прозу! Будучи жив, Рыжий не опубликовал бы многое из этого. Родственники Бориса — люди очень достойные, но весьма далёкие от литературного процесса: нравственная их чистота просто не могла представить той грязи, на которую способен т. н. «литпроцесс». А журналы просили и просили… И кстати, могли бы (они-то, журналы, знают!) оскорбительное для тех или иных упомянутых лиц «закрыть». И сопливые детские вирши не печатать…

А лучшее посмертное издание Рыжего? «Типа песня», составленная Ермолаевой? Или казаринское «Оправдание жизни»?

— На мой взгляд, это книга «Стихи», которая вышла в Петербурге раньше вами указанных. Её Геннадий Комаров составил. Было недавно второе издание [3]. «Типа песня» — собрание очень неплохое, составленное с любовью и умом. Чего не скажешь о маловразумительном «Оправдании жизни» и упомянутом вами вовсе безобразном сборнике «В кварталах дальних и печальных», издающимся уже, кажется, третьим изданием (если вы, читатель, неосторожно купили эту книгу, выкиньте её в мусорный бак — она уродует замечательного поэта! Там повсюду враньё в примечаниях и испорченный авторский текст!).

Но как всё же быть с публикациями черновиков и дневников?

— К сожалению, всё зависит от родственников и друзей. Есть, кстати, разумные праводержатели. Вот, например, у Леонтьева хранятся письма Рыжего. Большое собрание — с 1994 года до смерти. Публиковать их пока, конечно, нельзя. Все предложения Александр Юрьевич, слава богу, отметает. Дескать, вот умру, тогда пожалуйста.

Рыжего сравнивали с Есениным не единожды…

— Борис Борисович оскорбился бы. Он-то на Блока хотел быть похожим, на Рейна, на Гандлевского. Читатели, боюсь, на биографии остановились — самоубийство, молодость, «русскость» (что довольно нелепо!). Но нравится «традиционалистам». Не идеологически ангажированным русопятам, а тем, кто любит более-менее «классические», «понятные» стихи. Хотя Рыжий-то не таков!

А каков?

— Он гораздо более сложный и модернистский автор. И уровень — совсем другой, чем, скажем, у Рубцова или Прасолова.

— В «Роттердамском дневнике» есть забавный эпизод. Рыжий вспоминает, как Рейн рассказывал про пальто Луговского, которое ему подарили. Мол, когда он его носит, сам в покойного коллегу превращается. Рыжий не возражает — стихи Рейна «Из ранних тетрадей», по его мнению, «мог написать Луговской, будь он немного талантливее»…

— Зря Борис обижал Луговского! В поэме Рейна описано, как вдова «Клима Поленова» (читай — Луговского) дарит автору пиджак своего мужа. Тот, на лацкан которого был некогда прикреплен орден «Знак Почёта», — тот, в котором опустившийся до последнего Луговской сидел побирушкой на ташкентском рынке году в 1943-м, а потом шёл в пивную, дабы изумленные лейтенанты угощали его пивом, — что и описано в его чудесном и жутком стихотворении «Алайский рынок». Глубина падения, не снившаяся Рейну и Рыжему, но, несомненно, волновавшая их!

— Не сомневаюсь. Стихи Рыжего, по вашему мнению, — более факт памяти или литературы?

— Я воспринимаю стихи Бориса Рыжего исключительно как литературу. Среди поэтов его поколения (1973-1975 годы рождения) он, на мой взгляд, — лучший. И вообще — один из замечательнейших русских поэтов конца XX века.

Бродский породил целую армию эпигонов. А эпигоны Рыжего в редакционной почте встречаются?

— Я бы не сравнивал Рыжего с Бродским. Это совершенно разные физические тела. Да, и тот и другой — подлинные. Но они разного размера. Как, например, Луна и Сатурн.

– Бродский бо́льший поэт?

— Несомненно… Но и как бы в манере Рыжего, разумеется, стихи присылают в журнал. Не печатаем. Потому, что их сочинители наивно живут в одной плоскости — якобы бандитской, но без капли настоящей поэзии. Борис мастерски прикидывался хулиганом и т. п., подключив к этой рисковой игре огромный опыт русской поэзии, а эти простаки думают, что если гавкнуть поблатней — то вот и успех. Увы, нет.

Хорошо. Что делает Рыжего поэтом?

— Природный дар. Человек составляет слова — и получается музыка. Во-вторых, счастье правильного воспитания. Человек может быть талантлив, но если он не читал тех поэтов, которых надо читать…

А каких именно поэтов надо читать?

— Блока больше, чем Есенина. Георгия Иванова — чем Клюева. То есть, и Есенина с Клюевым надо читать. Но Блока с Ивановым – больше… И ещё тридцать — тридцать пять – пятьдесят — сто пятьдесят имён, как минимум, начиная с Ломоносова и Тредиаковского… Нужно уметь выбирать и чувствовать. То есть любить не Вознесенского и Евтушенко, к примеру, а Бродского и Кушнера. Конечно, и Вознесенский мастеровитый поэт, он талантлив, но ему не хватает этической составляющей. Видимо, потому, что ему всё равно — Маяковский там, Пастернак. Лишь бы звенело… А ведь это люди — призванные им для звона — совсем разных вер и намерений!.. Я, разумеется, абсолютно субъективен. Но если бы не Александр Леонтьев, который во многом направил Бориса в верное русло, если бы не классические русские стихи, которые в детстве читал ему папа, думаю, Рыжий мог бы стать совершенно другим поэтом. Или не стать вовсе. Звук был бы, музыка — тоже, а вот содержание…

— Мне вспоминается книжка Клюева с пометками Блока. Репринт. То есть и Блок читал Клюева, но, очевидно, меньше, чем сам себя.

— Виноват, говорю назидательно. Простите… Но Блок вообще отличался завидным терпением. А имя Клюева пришло мне в голову вот ещё по какой причине. Есть занятное место в переписке Рыжего с Кейсом Верхейлом. Сначала Борис пишет ему про Бродского. Что-де Иосиф Александрович войдёт в один ряд с Александром Сергеевичем, Николаем Алексеевичем и Александром Александровичем. Кейс спрашивает: «Неужели ты пишешь о Клюеве? Николай Алексеевич — это же Клюев? Дай я тебя тогда расцелую!» И Рыжий, предательски изменяя Некрасову, отвечает: «Конечно, это Клюев!». Это самое страшное, что я читал у Рыжего!..

Прямодушен ли был Борис Рыжий?

— Знаете, у меня есть несколько писем Бориса. Их нельзя публиковать, потому что он о третьих лицах отзывался, скажем так, без особой почтительности. Я читал его письма к Леонтьеву, — а я там третье лицо, — он с такой же лёгкостью пишет разные остроумности уже обо мне. Непростой был человек.

— Не поспоришь. Поэзия Рыжего сегодня жива?

— И не только сегодня! Она — существует. В поэтической Вселенной он — реальный объект: Луна, Меркурий. Если, к примеру, Бродский — Юпитер. У них есть гравитация.

Гравитация?

— А как же! Если мы пишем стихи, то должны ощущать их — Рыжего, Бродского, Рейна, Кушнера, Баратынского (и т. д.) — гравитацию. И когда читаем — чувствовать. Наличие такой силы говорит о подлинности поэта.

Если воспользоваться вашей терминологией, не думаете, что в Екатеринбурге он ощущал себя «телом» среди «телец»?

— Ну конечно, ему был нужен Нью-Йорк! Москва — и та не очень.

Транзитный пункт?

— Да. Помните стихотворение: «А когда родился обормотом/ и умеешь складывать слова,/ нужно серебристым самолетом/ долететь до города Москва»? По-моему, у Рыжего программа «как надо» была заранее расписана. Хотя — кого он нашёл бы в Нью-Йорке?! Бродский-то умер. Дерека Уолкотта [4]? Что б он ему сказал?!

На ваш взгляд, поэт обязан себя ощущать равным Богу?

— Поэт должен быть уверен, что он лучший поэт на свете. Но не стоит это произносить вслух — сочтут за сумасшедшего. К Богу поэт, как правило, относится с профессиональным — и даже товарищеским — пониманием.

Публикации:
НГ-Ex libris, 25 августа 2016 г.
Лиterraтура, № 84, 2016

Ссылки на текст:
https://www.ng.ru/person/2016-08-25/2_persona.html
http://literratura.org/non-fiction/1936-aleksey-purin-poet-otnositsya-k-bogu-s-professionalnym-ponimaniem.html


[1] Фаликов И. Борис Рыжий. Дивий камень. – М.: Молодая гвардия (Жизнь замечательных людей: малая серия), 2015. – 382 с.

[2] См: «В стихах он всегда – мальчик, соответственно и подруга его — девочка, чистый и нежный ребёнок». (Изварина Е. Там залегла твоя жизнь.)

[3] Рыжий Б.Б. Стихи. 1993-2001 / сост. Г. Ф. Комаров. – СПб.: Пушкинский фонд, 2014. – 368 с. (Хитро улыбаясь, Алексей Пурин достал экземпляр из редакционного киоска, и подарил мне.)

[4] Дерек Уолкотт (род. 1930) – англоязычный поэт, лауреат Нобелевской премии по литературе 1992 года «за яркое поэтическое творчество, исполненное историзма и являющееся результатом преданности культуре во всем её многообразии».

Share on facebook
Share on twitter
Share on pinterest
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram

Еще записи по теме