«Посмертная память» и анализ текстов
«Посмертная память» и анализ текстов
Борис Кутенков

Борис Кутенков

Поэт, литературный критик, литературтрегер. Родился и живет в Москве. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького, учился в аспирантуре. Редактор отдела культуры и науки «Учительской газеты», редактор отдела критики и эссеистики портала Textura. Автор четырех стихотворных сборников (последний — «решето. тишина. решено», 2018). Публиковался в журналах «Интерпоэзия», «Волга», «Урал», «Homo Legens», «Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Вопросы литературы», «Дружба народов» и др. Колумнист портала «Год Литературы.ру». Один из создателей и кураторов Литературных чтений «Они ушли. Остались» и книжной серии «Уйти. Остаться. Жить».

«Посмертная память» и анализ текстов

Борис Кутенков об антологии «Уйти. Остаться. Жить»

Второй том антологии «Уйти. Остаться. Жить» посвящён исследованию творчества рано ушедших поэтов 70-х и 80-х годов XX века. Это более тридцати пяти имён: Шпаликов, Рубцов, Харитонов — и впервые публикуемые поэты. Подборки сопровождены литературоведческими послесловиями, а сама книга — цветными вкладками с рукописями, автографами, картинами и фотографиями. О замысле и эволюции проекта мы поговорили с одним из его создателей (наряду с Еленой Семёновой и Николаем Милешкиным) — Борисом Кутенковым.

 

— Борис, обращаясь к аудитории журнала «Стороны света», думаю, будет нелишним вспомнить, с чего проект начинался?

— Идея Литературных чтений «Они ушли. Они остались» в общем виде зародилась летом 2012 года. В тот момент мне была важна тема раннего ухода из жизни многих молодых поэтов применительно к постсоветскому времени (то, что Виктор Куллэ в докладе, прочитанном на Чтениях 2013 года и затем вошедшем в антологию, назвал «миллениарным обострением»), хотелось понять причины этого явления. Но в новой антологии крен в сторону анализа текстов, в частности, периода 90-х и 2000-х, когда серьёзная литература пришла к неизбежной самозамкнутости, — многим поэтам, как, например, Денису Новикову, было сложно смириться с неизбежным сужением аудитории, а для кого-то творчество в новых обстоятельствах просто потеряло мотивацию.

«Посмертная память» и анализ текстов— Чтения вы начинали с Ириной Медведевой, которая ушла после тяжёлой болезни в 2016 году. Этот проект был важен лично ей?

— Да, для Ирины Медведевой, матери талантливого поэта и эссеиста Ильи Тюрина (1980-1999), с которой мы действительно занимались вместе первыми сезонами Чтений, идея была важна прежде всего лично: все последующие шестнадцать лет после гибели сына Ирина посвятила его памяти, став примером созидательной и осмысленной энергии горя. Ещё до того, как в Живом Журнале (6 сентября 2012-го) я опубликовал пост с вопросом, будет ли интересна людям такая идея, я подумал, что стоит предложить совместное воплощение замысла именно ей, тем более что проект «Илья-премия», во многом направленный именно на сохранение памяти о рано ушедших поэтах и в начале 2000-х открывший множество имён, к тому времени приостановился. Ирина горячо поддержала проект, первые, вторые и третьи Чтения мы проводили вместе, и количество посыпавшихся на нас благодарных откликов не оставляло сомнений, что их нужно продолжать. Сейчас, спустя два с половиной года после ухода Ирины, у Чтений уже новая команда, и я рад, что продолжается её дело, и благодарен за тот личный импульс, который в своё время помог осуществлению нашей идеи.

Антология, в обсуждении замысла которой Ирина успела принять участие (и не согласиться с её названием1), представлялась ей прежде всего антологией памяти: незадолго до смерти ей снился сон, в котором все молодые ушедшие поэты встали у её дивана2, — это показалось ей предзнаменованием, а попытка установить иерархические координаты в рамках антологии — литературоведческим лукавством. Глубоко уважая память об Ирине и её культурную деятельность, мы всё же не согласились с такой концепцией и решили действовать «в пределах литературы». Мы много спорили на этот счёт — к тому моменту мне уже казалось важным отделить «литературу» от «памяти», мемуарный дискурс от литературоведческого, однако нельзя забывать, что идея антологии принадлежит именно Ирине, — она торопила нас с её выпуском, зная о своей тяжёлой болезни. Меня на тот момент издание книги не очень вдохновляло, и я не понимал причин спешки. Жаль, что книгу она не успела увидеть, надеюсь, что видит продолжение наших усилий и хоть немного одобряет их.

— После выхода первой антологии почти сразу выявились упущенные/пропущенные имена. Список человеческих потерь тоже растёт год от года. Не было ли желания сделать небольшой том, посвящённый и тем, и этим людям?

— Спасибо за этот вопрос, так как он позволяет сказать об оставшихся за пределами книги. Идея переиздания первого тома была, но мы решили, что все лакуны всё равно не удастся заполнить, — отчасти потому, что нескольких важных поэтов не удалось включить по причине несогласия наследников, отчасти — из-за того, что если бы каждый поэт был представлен полноценной подборкой, книгу пришлось бы сделать двухтомником. (Антология 70-х и 80-х как раз получилась двухтомником — благодаря щедрости Национального Фонда поддержки правообладателей, поддержавшего наш проект: мы так увлеклись работой, что вышли за пределы первоначальной договорённости об одной книге в 500 страниц. Однако, думаю, такое разграничение позволит лучше осмыслить каждое из десятилетий). Любой отбор неизбежно субъективен, но все поэты этого периода, дорогие нам, а не только те, кого обязывает включить историко-литературный контекст, в книге есть, и мы читаем стихи многих из них на презентациях антологии в разных городах. Из тех, чьё отсутствие, обусловленное волей наследников, для меня предмет отдельного огорчения, назову гениально одарённую юную Асю Климанову (1993-2010) и не нуждающегося в представлениях Бориса Рыжего (1974-2001). Многих уже после выхода первого тома я опубликовал на «Сетевой Словесности»: этим летом вышла подборка Тараса Романцова (1983-2005) с предисловием Дениса Карасёва. Хотелось бы включить в переиздание тома, если на него найдутся силы и средства, уральца Максима Анкудинова (1970-2003) и др.

«Посмертная память» и анализ текстов

— Как возникла идея составить антологию именно 70-х и 80-х?

— Она напрашивалась сама собой, так как контекст постсоветского времени осмыслялся нами на протяжении шести лет, прошедших с момента первых Чтений. Оказалось, что поэтов, заслуживающих внимания и не успевших достигнуть признания, в последний период существования СССР было не меньше, но «проявиться» им было сложнее по другим причинам, главной из которых, разумеется, был канон соцреализма, жёстко ограничивавший пространство «разрешённого». Об этом так или иначе говорят многие статьи в антологии — советую обратить внимание, например, на воспоминания Ольги Постниковой об Илье Рубине (1941-1977) или статью Юлии Подлубновой об Алексее Еранцеве (1936-1972). Вдвойне интересно, что мы, сами не предполагая того, оказались «в тренде»: поздний период существования СССР сейчас активно пытаются проанализировать прозаики, но поэзия в этом смысле рассматривается недостаточно.

— В обеих частях нового издания крайне скупо представлены поэтессы, их действительно было мало среди ушедших молодыми в 70-е и 80-е или поэты-мужчины показались вам предпочтительнее?

— Здесь не было сознательного гендерного диспаритета: честно говоря, пол поэта, когда мы включаем его стихи в антологию, важен менее всего. Однако сейчас, пролистав содержание обоих томов, вижу, что поэтесса во второй части второго тома действительно одна: Татьяна Макарова (1940-1974), дочь Маргариты Алигер, во второй — три: Юлия Матонина (1963-1988), Любовь Татишвили (1958-1983) и Светлана Цыбина (1957-1984). Конечно, так и хочется пойти на поводу у стереотипов и сказать, что женщины живут дольше мужчин и оказываются выносливее, или процитировать строки Слуцкого: «Старух было много,/ Стариков было мало./ То, что гнуло старух,/ Стариков ломало». Но буду честен: мы не занимались какими-то специальными статистическими подсчётами в этом отношении, однако факты, увы, к нам неумолимы.

— В обоих томах есть как всем известные имена (например, Рубцов или Башлачёв), так и имена-открытия, люди, которым вы с Еленой и Николаем в некоторой степени возвращаете голос. (Пере)открытие чьих имён для тебя особенно ценно?

— Каждое имя дорого — и чем больше погружаешься в мир каждого поэта, слушая рассказы о нём на Чтениях или вновь вычитывая вёрстку антологии, тем дороже. Однако скажу о тех, о ком мало говорил в других интервью.

«Посмертная память» и анализ текстовОсобой радостью назову публикации авторов псковского альманаха «Майя», вышедшего в самиздате в 1980-м, Василия Бетехтина (1951-1987), биография которого известна по воспоминаниям Мирослава Андреева и Захара Креймера, и Игоря Бухбиндера (1950-1983), сосланного во Фрунзе за участие в акции против ввода советских войск в Чехословакию (вообще, поэты-правозащитники — отдельная тема антологии: тут и Юрий Галансков, и Илья Габай, и Вадим Делоне).

Не могу не упомянуть столь же трагичного — ввиду объективных биографических обстоятельств — сколь и полного задора Геннадия Лукомникова (1939-1977), издававшего свои рукописные сборники тиражом от одного до нескольких экземпляров, делающего что-то абсолютно своё, откликающееся на эстетику Серебряного века и перевоплощающего отголоски чужих поэтик в «эгофутуристическом» ключе.

Николая Данелию (1959-1985), сына известного режиссёра Георгия Данелия и актрисы Любови Соколовой, поэта, писавшего стихи прописными буквами и, по свидетельству Ольги Балла, разыскавшей восторженные отзывы о нём в группе «ВКонтакте», близкого юным читателям своим болезненным отношением к миру, сочетанием нонконформизма — и взрывчатой импульсивности.

Владимира Полетаева (1951-1970), поэта, профессионально занимавшегося переводами с нескольких языков, от Рильке до Павло Тычины, спорившего своим дискантом с хрипотцой со «старшим» миром и умевшего противопоставить ему внятную позицию справедливости в отстаивании своих и чужих идеалов.

Алексея Еранцева (1936-1972), чья поэтика спокойного достоинства, равнодушная к эстетическим новациям своего времени, таит в себе чистое и неподдельное просодическое вещество.

На этом, пожалуй, остановлюсь: соблазн перечислять очень велик — превосходных поэтов в новых томах антологии много, а не верите — прочитайте: книга выложена в Сети для скачивания.

— Вместо кратких отзывов критического или мемуарного плана, которыми сопровождались подборки в первом томе, на этот раз к стихам приложены развёрнутые статьи. Чем обусловлен такой выбор?

— Желанием полноценного литературоведческого осмысления. Я больше не верю в идею «посмертной памяти», отдельной от анализа текстов. Как заметила Ольга Аникина в статье о Михаиле Фельдмане (1952-1988), «тексты — это всё, что остаётся от поэта. Это те документы, по которым поэт позволяет другим читать себя. Та оптика, через которую нам разрешено смотреть на его жизнь». Высказывание, возможно, несколько категоричное — а как же эссе, дневники? — но одно бесспорно: поэзия — наиболее концентрированный в своей суггестии фиксатор многих «внутренних» правд»; тем более явный фиксатор, чем отчётливее эти правды далеки от «наглядного биографического» — и отражены в биографической перевоплощённости, позволяющей сойтись многим и многим не видным на поверхности диалогам. Искусство понимания поэзии — особой тонкости: здесь должны сойтись отстранённость от собственного поэтического опыта (я не могу отстраниться в должной мере, поэтому в последнее время о поэзии почти не пишу) — и однозначность позиции, из этого опыта следующая; бескорыстие по отношению к собственному участию в «литературной жизни» — и разумная корысть продвижения своих идеалов; гуманитарная образованность — и умение спрятать филологическую подоснову, представляя творчество поэта разной публике, всё более ленивой, всё более жаждущей навигации, а не рефлексии. Все критики и литературоведы, представленные в антологии, на мой взгляд, обладают этим сочетанием.

«Посмертная память» и анализ текстов— Несколько раз вы сталкивались с тем, что наследники отказывались отдавать тексты своих ушедших родных для книги. С чем, на ваш взгляд, это связано?

— На этот вопрос я отвечал в интервью «Сетевой Словесности» весной 2016 года, позвольте немного повториться. Откровенную злость или холодность мы встречали редко, но были и беспочвенные истерики, и холодные отказы в публикации с оттенком издёвки. Сначала это вызывает недоумение, но позже — желание понять, чем обусловлена такая реакция.

Ведь закрывают дверь в творческое наследие другого, которое наследник считает своей собственностью (с одной стороны, авторитарность здесь напрасна: стихи — это уже достояние вечности, а с другой, понятно, иногда приходится стоять на страже чести и памяти того, кто уже не может ответить за себя).

Гораздо чаще, однако, родственники идут навстречу: помогают сверить публикации с правильными вариантами, соглашаются выступить на чтениях. Здесь я вспоминаю Татьяну Полетаеву: её бережное отношение к памяти Александра Сопровского, к его архивам, бескорыстную помощь исследователям и умение направить вектор филологической работы в правильное русло (с чем я не понаслышке столкнулся, когда пытался писать диссертацию о «Московском времени»). Наверное, если когда-нибудь мне предстоит направить силы на достойное «продвижение» памяти о близком человеке, — когда речь будет идти не о тридцати родных и близких поэтах «Они ушли. Они остались», а о ком-то одном, смертельно (простите за двусмысленность) важном, — то перед моими глазами будет поведение Татьяны Полетаевой как пример безупречной этики.

Сегодня понимаю, во мне изменилось малое, — прибавилось лишь внутреннее «раздвоение»: метапозиция, связанная с попыткой поставить себя на место родственника (которого по каким-то причинам пугает «недостойный» его наследника ряд), и одновременно недоумение, как такие факторы могут оправдать сознательное сужение аудитории, особенно если поэт при жизни не хотел быть забытым?! Недоумения всё-таки больше. Однако чему здесь нет места с моей стороны, так это осуждению: в силу пережитого горя, которое не поддается сравнительным степеням.

 

Публикация: Стороны света, № 18, 2019

Ссылка на текст: http://www.stosvet.net/18/StoSvet_18.pdf

 


  1. Его предложил автор интервью. ↩︎
  2. Первая часть антологии вышла вскоре после смерти Ирины Медведевой (1946-2016). ↩︎
Share on facebook
Share on twitter
Share on pinterest
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram

Еще записи по теме