Ещё раз о Гроссмане (о книге Юрия Бит-Юнана и Давида Фельдмана)

Ещё раз о Гроссмане (о книге Юрия Бит-Юнана и Давида Фельдмана)

Вопросы литературы, № 5, 2018

Ещё раз о Гроссмане (о книге Юрия Бит-Юнана и Давида Фельдмана)

Юрий Бит-Юнан, Давид Фельдман,
«Василий Гроссман: литературная биография в историко-литературном контексте»

М.: Неолит, 2016

Вторая книга Ю.Г. Бит-Юнана и Д.М. Фельдмана об одном из самых значительных советских писателей. В первом томе («Василий Гроссман в зеркале литературных интриг», 2016) речь шла о детстве и юности будущего прозаика, пробуждении в нём писательского дара, а также — о политических и литературных интригах, которые окружали его в 1940-50-е годы.

Новая монография сконцентрирована вокруг интриги, связанной с арестом романа «Жизнь и судьба». Авторы привлекают голоса современников, анализируют мемуарные свидетельства и следят за критической рецепцией.

Начинается «литературная биография» с возвращения в 1953 год, когда в советской прессе развернулась антигроссмановская компания. Авторы показывают, что опала была скорее случайной, чем закономерной — спустя четыре месяца Гроссман «вовсе не гонимый, а вновь авторитетный прозаик» (с. 6), с публикациями и госнаградами. Вручение ордена Трудового Красного Знамени «за заслуги в области художественной литературы» они трактуют как поражение Гроссмана как писателя, который согласился на подачку после череды унижений.

К этому времени Гроссман полностью утратил иллюзии относительно советского строя. Его «обвинительной речью» стала «Жизнь и судьба». К работе над книгой писатель приступил ещё в сталинское время, понимая, что «роман, где игнорируется официальный идеологический дискурс, <в СССР> не будет опубликован» (с. 15). После XX съезда КПСС опасность ареста самого Гроссмана сводилась к минимуму. Однако примеры В.Д. Дудинцева («Не хлебом единым») и Б.Л. Пастернака («Доктор Живаго») показывали: возможны и запрет на публикацию, и полномасштабная травля в прессе.

Случилось небывалое: арестовали рукопись.

Со второй части и до конца монографии Бит-Юнан и Фельдман последовательно корректируют воспоминания С.И. Липкина. Причём обращаются к нему настолько часто, что мемуарист становится вторым главным героем книги (а это ставит перед авторами новую задачу — демифологизировав образ Гроссмана, написать биографию писателя, которая не напоминала бы поле литературных сражений).

Вот только один из примеров. Липкин утверждает: после 23 мая 1960 года, когда Гроссман подписал договор о публикации «Жизни и судьбы» в «Знамени», «началась пытка ожиданием… <…> Шли за неделей неделя, за месяцем месяц <от журнала> ни звука» (с. 77). На самом деле — поправляют Бит-Юнан и Фельдман — Гроссман «не ждал ответ через неделю, месяц или два после заключения договора. Потому что рукопись ещё не передал <главному редактору> Кожевникову» (с. 77) — это произошло в октябре 1960 года. А уже в декабре Гроссмана вызвали на заседание редколлегии, а роман объявили враждебным. Всё это подтверждено документально.

Претензий к Липкину действительно много. Однако некоторые излишне пристрастны — так бывает, когда на волне неприятия начинаешь придираться буквально ко всему. Биографы пишут: «В липкинской версии арест романа “Жизнь и судьба” обусловлен доносом Кожевникова. Тогда уместен вопрос, почему “самый близкий друг Гроссмана”, всегда такой проницательный, не предотвратил такой итог» (с. 75). На мой взгляд — неуместен, во всяком случае, в научном издании.

Порой складывается впечатление, что Липкин для биографов — личный оппонент. Отсюда не вполне академические выражения: «не следует, что мемуарам Липкина можно верить» (с. 138), «Ему многие не угодили, вот счёты и сводил в мемуарах» (с. 173) или «Липкин <…> всё остальное, по своему обыкновению, сочинил» (с. 193). Оспорить пристрастное отношение авторов к мемуаристу на страницах «Вопросов литературы» пытался Б.М. Сарнов — эмоционально, но бездоказательно. Поскольку Бит-Юнан и Фельдман борются всё же не с Липкиным, а с его мифотворчеством.

Но вернёмся к монографии.

Донос В.М. Кожевникова не относится к области фактов — он основан на слухах. Соавторы пытаются реабилитировать его имя. Главный аргумент — не существует ни одного документа, подтверждающего обращение Кожевникова к вышестоящей инстанции.

Бит-Юнан и Фельдман объясняют цель начального этапа интриги — «предупредить, что роман признан антисоветским, почему и рукописи нельзя кому-либо показывать» (с. 85). Функционеры ЦК КПСС не хотели, чтобы пастернаковский сценарий (публикация «Доктора Живаго» за границей и последующая Нобелевская премия) повторился. Поэтому после заседания редколлегии, на которое Гроссман не явился, следует запротоколированный телефонный звонок, а затем письменное предупреждение — от секретаря «Знамени» В.В. Катинова.

Арест рукописи — а «Жизнь и судьбу» вскоре начали называть «репрессированный роман» — переводил писателя в статус заложника. Лагеря, повторюсь, уже не грозили, но судебный приговор мог повлиять на судьбы жены и пасынка. Не говоря о собственном статусе.

Реконструируя процесс изъятия рукописи, Бит-Юнан и Фельдман последовательно опровергают воспоминания «лучшего друга Гроссмана». Согласно Липкину, к писателю пришли «двое, утром, оба в штатском <…> Обыск сделали тщательный. <…> Обыскивали только в той комнате, где Гроссман работал. <…> час с чем-то» (с. 89-91). Мемуарист обстоятельства ареста домыслил. В копиях протоколов и воспоминаниях очевидцев (а Липкина среди них не было) сказано: квартиру посетили пятеро: наряд из трёх человек и двое понятых; «офицеры КГБ производили так называемую “выемку”» (с. 92). Обыска не было. И т.д.

Арест рукописи авторы называют актом устрашения. К этому времени многие друзья Гроссмана попали под наблюдения КГБ. Видимо поэтому даже после смерти писателя опасались передавать рукопись «Жизни и судьбы» за границу.

Описывая эти события, Бит-Юнан и Фельдман обращаются к архивным материалам,  докладным запискам завотделом культуры ЦК Д.А. Поликарпова, руководителей КГБ А.Н. Шелепина, В.Е. Семичастного и П.И. Ивашутина, функционера Союза советских писателей Г.М. Маркова и др. Сведения, приводимые в них (например: «в последнее время установлено, что Гроссман, несмотря на предупреждения, намерен дать роман для чтения своим близким знакомым», с. 105), позволяют утверждать: КГБ воспользовался работой осведомителей или прибег к прослушке.

Следующий этап интриги — очная ставка Гроссмана с членом политбюро ЦК М.А. Сусловым. Перед «серым кардиналом» СССР ставилась задача убедить прозаика: единственно возможная уступка со стороны государства — сохранение литературного статуса Гроссмана, «коль скоро он откажется от самой идеи публикации “Жизни и судьбы”» (с. 121). В противном случае предполагались «чрезвычайные меры» — от очередной антигроссмановской кампании в прессе до суда и запрета на публикации. Компромиссный вариант: переиздание ранее написанных книг (гонорар предполагал безбедное существование в течение нескольких лет) Гроссман принял. И только жене признался (это следует из донесения Семичастного): «Я понял, что я умер» (с. 130).

Бит-Юнан и Фельдман оценивают степень достоверности воспоминаний Г.Ц. Свирского, Н.А. Роскиной, Е.Г. Эткинда, Б.С. Ямпольского, А.С. Берзер, Б.Г. Закса и др. Сравнивая, находят противоречия и эффектные, но порой выдуманные детали. У Эткинда — это свидетельства о якобы изъятых листах копировальной бумаги; у Свирского — об аресте и пытках машинистки; Ямпольский приписал Суслову слова о возможной публикации «Жизни и судьбы» через 200-300 лет и т.д. (Последнему посвящено мини-исследование — Бит-Юнан и Фельдман пытаются выяснить, кто на самом деле назвал эту цифру.)

И всё же свидетельства мемуаристов и оказавшиеся в руках исследователей документы не дают ответа на три вопроса: кто известил КГБ или ЦК партии о гроссмановском романе, зачем и почему в доносе обвинили главреда «Знамени» Кожевникова?

Пытаясь разобраться, Бит-Юнан и Фельдман делают несколько интуитивных предположений. Дело в том, что «Жизнь и судьбу» одновременно читали и Кожевников и Твардовский. Рукопись хранилась не только в «Знамени», но и в сейфе «Нового мира», откуда её во время ареста также изъяли. Отвечая на соответствующий вопрос в интервью, авторы намекают — Кожевникова могли оклеветать: «<он> собирался вернуть рукопись автору. Твардовский же в дневнике рассуждал о возможности новомирской публикации. Ну а потом вмешался заведующий отделом печати ЦК КПСС. Кстати, приятель Твардовского». Прагматику нападок на «номенклатурного агента» Кожевникова (см. воспоминания Липкина, Роскиной и мн. др.) авторы видят в желании отвести подозрения от «новомирского» главреда.

Разумеется, обвинений в адрес Твардовского нет. Только предположения, что на консультацию в ЦК роман мог отнести не только Кожевников, поскольку «доказательств <его> причастности — нет» (с. 164).

Эта версия вписывается в миф, отражающий «путь автора к нонконформизму» (с. 168). Напомню. В интриге, связанной с публикацией романа «За правое дело» «силы добра олицетворял Твардовский» (с. 169), силы зла — М.С. Бубеннов. В случае с «Жизнью с судьбой» на роль антагониста «назначили» Кожевникова. Авторы полагают: такая версия возможна. Но без документальных подтверждений исчерпывающей не выглядит и она.

Несколько параграфов посвящены «армянскому сюжету» в творческой биографии Гроссмана — повторному переводу частично переведённого романа Р.К. Кочара «Дети большого дома» и путевым заметкам «Добро вам!». В процессе реконструкции в очередной раз подвергается критике «липкинское наследие».

Биографы уверены: психологическое давление и невозможность публикации «Жизни и судьбы» подорвали здоровье Гроссман. Писатель скончался от последствий онкологического заболевания осенью 1964 года. Книга завершается описанием похорон — «надгробной риторикой» — и последующей деятельности комиссии по литературному наследию.

Недостатки монографии минимальны. Помимо упомянутого выше личностно-пристрастного отношения к свидетельствам Липкина, это пара десятков опечаток, а также несколько отсылок к несуществующим в «литературной биографии» параграфам из первой книги («Они были уже сформулированы во введении к нашей книге», с. 95). Но на научную ценность исследования это почти никак не влияет.

P.S. Вышла и третья книга. Это биография Гроссмана в литературно-политическом контексте, посвящённая реконструкции событий, связанных с публикацией повести «Все течет» и романа «Жизнь и судьба» сначала в русском зарубежье, а затем — в СССР, и посмертной славе писателя.

Ссылка на текст: https://voplit.ru/article/yurij-bit-yunan-david-feldman-vasilij-grossman-literaturnaya-biografiya-v-istoriko-literaturnom-kontekste/

Share on facebook
Share on twitter
Share on pinterest
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram

Еще записи по теме