Гроссман был бы польщён (о книге Юрия Бит-Юнана и Давида Фельдмана)

Гроссман был бы польщён (о книге Юрия Бит-Юнана и Давида Фельдмана)

Новое литературное обозрение, № 3, 2017

Гроссман был бы польщён (о книге Юрия Бит-Юнана и Давида Фельдмана)

Юрий Бит-Юнан, Давид Фельдман,
«Василий Гроссман в зеркале литературных интриг»

М.: Форум : Неолит, 2016

Выход монографии Ю.Г. Бит-Юнана и Д.М. Фельдмана «Василий Гроссман в зеркале литературных интриг» представляется явлением существенным и своевременным — не только в смысле обращения к незаслуженно забываемо­му писателю, но и в свете сложившихся биографических мифов, в частности о нонконформизме Гроссмана в предельно конформные времена. Исследователи реконструируют жизненный и творческий пути писателя, попутно уст­раняя белые пятна или корректируя свидетельства мемуаристов.

Бит-Юнан и Фельдман обращаются к обширной литературе о Гроссмане — трудам А.Г. Бочарова, Дж. и К. Гаррард, Ф.Б. Губера, С.И. Липкина и др. Последнего они чаще опровергают, «оправдывая» домыслы мемуариста мифотворчеством, которое требовалось, чтобы скорректировать представления о Гроссмане-конформисте в эмигрантских кругах. Однако что касается детства и юности писателя — и Бочаров, и Липкин, и Гаррарды использовали вторичные материалы, поскольку «аутентичные документальные свидетельства пока не обнаружены» (с. 24). На анализе рассказов, слухов, мемуаров и писем основаны и построения авторов, но некоторые лакуны не удалось заполнить и им. В частности, связанные с «гроссмановскими университетами» — непонятно, как сын «инженера-химика» (в реальности — бывшего купца еврея) стал вузовцем в 16 лет и перевелся из Киева на физмат МГУ. (Предположение авторов следует признать правдоподобным: рабфаковцам не требовался документ о среднем образовании; после окончания открывалась дорога в столичный вуз.)

Университетский этап жизни писателя исследователи описывают, в первую очередь, на основе писем отца и сына Гроссманов. Попутно — отмечают противоречия в работах мемуаристов, в частности Губера, который не только редактирует послания и нарушает их хронологию, но и «цитирует гроссмановские письма матери или второй отцовской жене — в качестве адресованных отцу» (с. 41).

Биографов интересует не столько повседневная жизнь будущего писателя (периоды депрессии и одиночества или попытки отыскать жилье), сколько процесс пробуждения в нем литературных способностей. В одном из писем Гроссман проговаривается: «[…меня привлекают] два вида деятельности: политическая и литературная» (с. 47). Однако после окончания МГУ писатель отказывается от карьеры в Высшем совете народного хозяйства: «…чиновничье дело мне совсем не по душе» (с. 83). Второй вид деятельности становится смыслом жизни.

С особым пристрастием Бит-Юнан и Фельдман описывают первые шаги Гроссмана-журналиста. Именно «проф­интерновская экспедиция социологического характера» в Туркестан дала молодому человеку фактуру для первых статей и возможность печататься в столичных изданиях: «Нашей газете» (7 июля 1928 г.) и «Правде» (13 июля 1928 г.).

Фиксируют авторы и «подвижки» в мировоззрении Гроссмана, который начинал как сторонник режима; пафос его публицистики был соответствующий: «…очень многим советская власть предоставила возможности, ранее вовсе немыслимые» (с. 56). Однако Шахтинское дело 1928 г. (обвинение руководителей и специалистов угольной отрасли в саботаже и вредительстве; под арест мог попасть и отец писателя) позволяет Бит-Юнану и Фельдману затронуть вопрос об иллюзиях автора «Жизни и судьбы» по поводу советской власти.

Следующий этап жизни Гроссмана — работу по «разверстке» в Донбассе (соавторы уверяют: не без помощи отца) — исследователи пытаются описать на материале рассказа «Фосфор», однако оговариваются, что «автор не тождественен повествователю» (с. 115). Тем не менее «шахтерский» этап важен созданием «рабочего следа» в биографии и сбо­ром материала для повести «Глюкауф». Жизненные перипетии также описаны, пусть и с меньшими, чем в университетский период, подробностями: семейная жизнь Гроссмана и А.П. Мацук натолкнулась на отсутствие быта (супруги жили в разных городах), к тому же писателю поставили ложный, как выяснилось позже, диагноз — туберкулез.

Семейная «тяжба» длилась до 1933 г. и завершилась разводом — тогда Гроссман уже работал в Москве на карандашной фабрике и намеревался посвятить себя литературе. Этот год отмечен в монографии особо (в том числе и в мировоззренческом аспекте) — ОГПУ арестовало кузину писателя Н.М. Алмаз, которая помогла Гроссману обустроиться в Москве.

Детально описываются и этапы работы над «Глюкауфом» — от сбора материала до публикации (1934), включая цензурные «тяжбы». Отдельно автор оговаривает прохладный поначалу отзыв А.М. Горького: «…материал владеет автором, а не автор материалом» (с. 178). Имя Горького в «гроссмановском мифе» не случайно. Прозаик считал «буревестника революции» литературным отцом, он вспоминает: «Горький посоветовал мне оставить инженерную работу и заниматься литературным трудом» (с. 200), что не вписывается в липкинскую концепцию. Мемуарист видел в классике гроссмановского оппонента и акцентировал внимание на процитированных словах, игнорируя последующую протекцию. Между тем Бит-Юнан и Фельдман показывают, как Гроссман стал «литературным проектом Горького» (с. 198) — через встречу писателей (5 мая 1934 г.) и горьковское одобрение прошедшей цензуру повести, участие в горьковских литературных замыслах и др. Вопрос о «пресловутой “искренности”» (с. 174) соавторы обходят: выбранный ими академический дискурс (от которого они, впрочем, не единожды отходят) не предполагает домыслов.

Соавторы оспаривают «синтетический вариант» биографии писателя, «согласно которому Горький <…> покровительствовал Гроссману, хотя тот был искренним…» (с. 206). По их мнению, иллюзии относительно режима у автора «Жизни и судьбы» развеивались посте­пенно. На стадии «Глюкауфа» и «Степана Кольчугина» Гроссман был еще советским писателем.

Непосредственно к описанию литературных интриг Бит-Юнан и Фельдман приступают к середине пятой части книги (из семи) — смерть Горького стала поводом для схватки литературных функционеров за сферы влияния. Писателям отводилась роль «расходного материала». В борьбе Союза советских писателей и агитпропа Гроссман стал разменной монетой: при очевидном таланте он был «для советского писателя <…> необычно искренен» (с. 239). Поддержку Союза писателей, полагают соавторы, Гроссман получил во многом благодаря «Степану Кольчугину», который расценивался как роман-эпопея, «созданный писателем, сформировавшимся в советскую эпоху, и — об этой эпохе» (с. 241). Таким образом, Гроссман претендовал на роль «красного Тол­сто­го» и находился под влиятельной (не только Союза писателей) защитой. О мо­гущественных покровителях говорит и факт освобождения второй жены Гроссмана, О.М. Губер, арестован­ной вслед за бывшим мужем. Описывая эти события, Бит-Юнан и Фельдман корректируют предположения Липки­на и Губера о времени и сроках ареста — реальные два месяца «в застенках» у Липкина, например, превратились в год. Однако, указывая на домыслы мемуаристов, соавторы и сами к ним прибегают. Так, доказав, что письмо Гроссмана Ежову не послужило причиной освобождения Губер, они предполагают (подавая как факт), что решение Ежов принял заранее (с. 255), а письмо требовалось в качестве формального повода к нему.

Очередная «интрига» связана с неприсуждением Гроссману Сталинской премии (1941). Соавторы вновь опровергают липкинские домыслы (и — восходящие к ним свидетельства Е.А. Таратуты и Губера). В частности, о неприязни Сталина, который Гроссмана «лично вычеркнул из списков лауреатов» (с. 259). В качестве основного контраргумента Бит-Юнан и Фельдман указывают на большое число переизданий «Степана Кольчугина», в том числе в статусной «Библиотеке избранных произведений советской литературы». Впрочем, соав­торы отчасти дезавуируют «интригу», уточняя: «…не доказано, что Гроссман вообще там (в лауреатском списке. — В.К.) был» (с. 265).

Судя по логике книги, именно в военные годы Гроссман обрел необходимую степень искренности или максимально приблизился к ней.

Соавторы характеризуют антигроссмановскую кампанию в периодике (1946), связанную с публикацией в «Знамени» пьесы «Если верить пифагорейцам» (по характеристике одного из критиков: «ублюдочное произведение», с. 310). Формальный повод — «антисоветская пропаганда» (с. 309). Детально реконструируется подковерная борьба, связанная с прохождением в печать рукописи романа «За правое дело». Следует очередное «разоблачение» домыслов Липкина. Бит-Юнан и Фельдман сравнивают воспоминания поэта с дневником Гроссмана и отмечают несовпадения в фактах. Липкин, к примеру, пишет: «Больше года они (Симонов и Кривицкий. — В.К.) молчали <…> печатать не будем» (с. 327). Исследователи с помощью дневника опроверга­ют: «Симонов позвонил по телефону из Сухуми и сообщил, что прочел рукопись (после передачи рукописи в редакцию прошло чуть больше месяца. — В.К.) <…> “Наши требования минимальны”» (с. 327) и т.п.

Завершается монография хроникой критической рецепции журнальной вер­сии книги. («За правое дело» находил­ся в редакционном портфеле «Нового мира» с 1949 по 1952 г.) Тепло принятый поначалу, роман в одночасье, на время очередной антисемитской кампании («дело врачей-вредителей»), оказался искажающим «образы советских людей» (с. 341). Потом, разумеется, многократно переиздавался.

Таким образом, арест рукописи «Жизни и судьбы» и последующая публикация романа становятся основной «интригой» второй — неизданной пока — книги о Гроссмане. Остается надеяться, что авторы не откажутся от академического подхода и избегнут необоснованно «громких фраз» и пусть редких, но домыслов. Чрезмерными видятся и отступления от основной темы монографии — в частности, вся третья глава, пусть и небезынтересная, посвящена отнюдь не герою книги, скорее это раздел об издательских моделях, профессии писателя и литературной критике в Российской империи и СССР.

Ссылка на текст: https://www.nlobooks.ru/magazines/novoe_literaturnoe_obozrenie/145_nlo_3_2017/article/12516/

Share on facebook
Share on twitter
Share on pinterest
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram

Еще записи по теме