И харьковский, и Слуцкий (о книге Андрея Краснящих)

И харьковский, и Слуцкий (о книге Андрея Краснящих)

Новое литературное обозрение, №2, 2021

И харьковский, и Слуцкий (о книге Андрея Краснящих)

Андрей Краснящих, «Писатели в Харькове. Слуцкий»

Харьков: ООО «Издательство “Права человека”», 2020

«Писатели в Харькове. Слуцкий» Андрея Краснящих — первая книга, сосредоточенная вокруг воспоминаний и текстов о городе, в котором прошли детские и юношеские годы поэта. В 2019 году журнальная версия текста появилась в «Новом мире», и вот теперь представлена в виде сборника.

С исследовательской точки зрения, это взгляд изнутри — автостереотип; Краснящих живёт в Харькове, преподаёт в национальном университете им. В.Н. Каразина. Это помогает не то что открыть — генетически знать о локусе, например, историю мест, связанных с поэтом, то, что могло укрыться от других биографов. Вместе с тем, концентрация на городских реалиях чревата «мелкопоместными сварами» (например, это многочисленные инвективы в адрес мэра Геннадия Кернеса), от которых в книге о вневременном для Харькова поэте следовало бы воздержаться.

Начинается текст тем же упрёком — в Харькове к 100-летию Слуцкого так и не появилось ни улицы, ни памятника, ни таблички на доме в его честь. Сетования об отсутствии в городе хоть чего-то слуцкого — вполне справедливы, однако автор сваливает их в кучу с безвкусными (на его взгляд) памятниками в Харькове новейшей волны, что книге вредит.

Уже здесь Краснящих задаёт ориентиры, через которые рассматривает Слуцкого: еврейская тема в его текстах и украинское детство-отрочество (С. 4.) И намечает плацдарм из 50-ти харьковских стихотворений-баллад для реконструкции юных лет поэта.

Книга пристрастна и эмоциональна. Серия «Писатели в Харькове», как мы понимаем (на основании пока что одной прочитанной книги) задумана как популярный, а не научный книжный цикл, отсюда и выражения вроде «беспафосно слуцкое» или «стрёмно», а сам поэт подаётся как «главный, лучший поэт послевоенной эпохи» (С. 7). Заметим, что такие выводы всё же требуют доказательств, учитывая сонм великих или условно великих имён в диапазоне от Бродского и Шварц до Некрасова и Драгомощенко.

В остальном перед нами важное локальное свидетельство (на стыке литературоведения и литературного краеведения) о значительном и недооценённым — тут мы склонны согласиться с Краснящих — поэте второй половины XX века.

Книга неравнодушна, у автора, что называется, болит за Слуцкого, но, в отличие, например, от полулюбительского фолианта Хорта об Эрдмане, Краснящих знает, что делает. Он расставляет эмоциональные акценты, заговаривается, уходит в излишне длинные комментарии, заставляющие вспомнить сноски к кэрроловской «Алисе» — но при этом сконцентрирован на Слуцком и эпохе.

Два вопроса, на которые пытается ответить Краснящих, — какое место занимает «Слуцкий в Харькове» и «Харьков в Слуцком» (С. 32). Ламентации начала книги на первый вопрос дают доскональный ответ (возвращается к нему автор единожды, когда говорит о беспамятстве местных школ, на которых нет даже таблички, С. 71-73), а вот второму посвящено практически всё остальное.

Реконструкция здесь идёт не от места, а от текста; не совсем хронологически, а, скорее, тематически, через стихотворения Слуцкого, автор рассказывает о его жизни и жизни города. Речь поначалу об общем — о «гореприёмнике», «трагичности жизни как таковой» (С. 13), внимательном вглядывании в людские беды, этаком кредо Слуцкого. «Я клоню к тому, — говорит Краснящих, приводя многочисленные цитаты, — что каша заваривалась в Харькове, во всяком случае, многие ингредиенты отсюда» (С. 17). В первую очередь, русский язык, который смешивался здесь — цитируем Юрия Болдырева — «не только с украинским, но и еврейским, немецким…» (С. 18). Из списка харьковских языков, повлиявших на Слуцкого, Краснящих изымает польский, указывая на то, что на Конном базаре, рядом с которым и жил будущий поэт, он практически не использовался: «поляки в торговый класс не входили, занимались другим» (С. 19)

На языке Краснящих останавливается особо. Ему важно показать, как сформировалась антинормативность поэзии Слуцкого, как неправильности становятся выразительностью (цит. Болдырева, С. 22). Ответ в смеси языков, а значит — культур, о чём писал и сам Слуцкий: «В Харькове Волга русского языка/ смешивает свои широкие воды/ с Днепром украинского языка…»

Сейчас, конечно, такое слияние невозможно (и такие строки) — и по языковым обстоятельствам, и по политическим. Но в 1920-30-х гг. они передавали дух времени и дух языка. Были нетрадиционной помесью культур, на которой взошла нетрадиционная поэтика Слуцкого. Об этом говорил и Самойлов (а Краснящих цитирует основные источники) — о поиске стихов «без систем, вне традиционных ритмов, рифм и образов» (С. 28). И тот Харьков ему подходил лучше прочих.

Итак, на поэтическое становление Слуцкого, как полагает Краснящих, повлияли русский, украинский (от польского — только тоническая система), а ещё цыганский и — идиш. Интересна градация, которую предлагает автор: украинский отвечает у Слуцкого за жизнеобеспечение (физиологию), русский — за мозговую деятельность, цыганский — за социализацию (не совсем, правда, понятно, как именно — и цитата не спасает), а идиш — за чувства. Сложно сказать, насколько так было на самом деле, всё же цитаты из стихов не лучший справочный материал; автор никогда не равен герою и, разумеется, его мыслям. Это, скорее, языки и голоса Конного базара, а вот он-то без обиняков повлиял на будущего поэта.

Только здесь — приближаясь к трети собственно исследования (вторую половину книги занимает свод харьковских текстов Слуцкого) — Краснящих переходит к жизни поэта в городе, дому, его окружению, школе, друзьям. Как попали Слуцкие в Харьков, откуда и к кому приехали. Важны не только стихотворные свидетельства и обильное цитирование предшественников, автор между делом поясняет: строки «Мы — ребята рабочей окраины Харькова…» были актуальны в 30-е, когда дом в Плехановке (район города) действительно находился на окраине: «сейчас-то уже нет <…>  полчаса, ну, сорок минут пешком до центра, два с половиной км, а тогда действительно — край города, всё, шлагбаум» (С. 34). Этими комментариями, в первую очередь, и ценна книга. И анализом текстов, из которых Краснящих вычленяет харьковские реалии, и поясняет: когда сам, а когда используя воспоминания биографов и очевидцев.

Подобная инвентаризация важна, иногда автору удаётся отыскать противоречащие друг другу свидетельства, например, сколько этажей было у барака, в котором жили Слуцкие и сколько комнат они занимали. Кажется, мелочь, но при реконструкции и без того скудно изученного периода жизни, — такие нюансы существенны. В них точность литературного краеведа и уважение к жизни героя. Очевидно же, что если бы не близость Конного базара, стихи Слуцкого бы были иными; вот и разобраться, на цокольном этаже жили Слуцкие или нет, в двух или четырёх комнатах — важно для более точного понимания поэтического генезиса.

Краснящих, впрочем, только приводит эти противоречащие сведения (а значит, эпизод требует дополнительного исследования), плавно переходя к среднему достатку семьи, голоду не из-за отсутствия денег, а из-за отсутствия еды; вкупе это давало возможность на карманные деньги покупать книги. Друг и биограф поэта Пётр Горелик вспоминал: «Борис поражал не только количеством прочитанных книг, но и знанием ценностей книжного рынка» (С. 79). И это в 1930-е годы. По Слуцкому, пишет и цитирует Краснящих, прочесть книгу — значит, выучить её наизусть. (Характерная цитата: «Хотел прочитать <Хлебникова> “как следует”. На войне не успел, в после войны — успел. С. 83).

Будучи начитанным в прямом смысле от корки до корки, для школы Слуцкий был слишком умён (порукой и стереоскопическая память: «у меня была такая память — / память отличника средней школы»), и учился без особого интереса (С. 66).

Популярная суть книги ограждает Краснящих от необходимости работы в архивах, поэтому он разве что ссылается на краеведческие изыскания (например, Андрея Парамонова), его собственные выводы — близкие к истине предположения. В частности, о дядьях-сапожниках (С. 47) или скитаниях родни Слуцкого по Украине (С. 45: «<отец> уехал, надо думать, когда в 1918-м захватившие город большевики отобрали аптеку»). Но не только. Автор позволяет себе оспаривать коллег — того же Фаликова, который широкими мазками объединил образы по-разному погибших женщин из двух баллад: «Слуцкому можно верить, “зазор” у него в ином, не в подмене фактов» (С. 52). И тут Краснящих веришь.

Но подобных эпизодов сравнительно немного.

Скорее стоит говорить о бережном отношении к работам Петра Горелика, Никиты Елисеева, Юрия Болдырева, тех же Парамонова и Фаликова. Думается, и цель книги была — в объединении мнений, в полифонии голосов и свидетельств (главным из которых стал, конечно, голос Слуцкого), которые помогли Краснящих создать объёмный образ поэта.

И — окружавших его людей, друзей и родных. В частности, родителей, повлиявших на формирование будущей упёртости поэта: отца, выступавшего за профессию, но против лишней учёбы (подвизавшимся на рынке весовщиком/грузчиком), и авторитарной матерью, старавшейся — едва ли не против силы — вложить в ребёнка как можно больше знаний.

Автор даже встаёт на сторону отца («Образ отца у Слуцкого теплее и сложнее, чем у его биографов», С. 59), в то время как «портрет матери из детства» — «холоднее» (С. 65), однако трогательнее стихотворения: «Самый старый долг плачу:/ с ложки мать кормлю в больнице…» у Слуцкого, пожалуй, не было. И в его отношениях к матери и отцу, пожалуй, ещё стоит разобраться.

Вот оно — семейное перекрестье, как и перекрестье языковое.

Как и перекрестье музыки реальной (в которой и сам Слуцкий не видел за собой талантов) и подлинной музыки — стихотворной речи, которая по Слуцкому: «единственный род музыкальности, караемый уголовным кодексом» (С. 61). (Не единственный, конечно, вспоминая как близко к краю оказался Шостакович, обвиняемый в «антинародности» и «формализме», но тогда, к счастью, обошлось.)

Школьная тема, к которой переходит автор, закольцовывает список главных тем, связанных с городом: «в его харьковских стихах она (94-я школа. — В.К.) и Конный рынок, всё остальное — на втором месте» (С. 73).

Основная часть исследования заканчивается разговором о харьковских друзьях Слуцкого — Михаиле Кучицком, Льве Лившице и др. и причинах, по которым он бежал из Харькова: «…это не будет связано с Украинским Возрождением, уже Расстрелянным, а со следующим витком репрессий» (С. 85). Слуцкий и правда спасся (того же Лившица обвинили в космополитизме и дали 10 лет лагерей): «от судьбы стать <…> репрессированным в качестве “безродного космополита” его спас отъезд в Москву» (С. 96).

Вторая половина книги — со 108-й по 179 страницы — посвящена харьковским стихотворениям Слуцкого, «сначала из книг (с указанием), составленных самим Слуцким или Болдыревым <…>, затем <…> из журнальных и прочих публикаций» (С. 108).

В качестве дополнения автор разместил в конце два эссе: «“Время” — “бремя”. Базар» и «“Ракло”», в которых пишет о времени и памяти в текстах Слуцкого и специфичном харьковском словце, значившем «хулиган» или «вор» (т.н. «бурсацкое арго» — язык студентов) и проникшем в десятки — не только слуцких — текстов.

Отдельную ценность представляет вкладка с картой Харькова 1914 года и планом города 1938 года (Краснящих указал места, связанные со Слуцким), а также подборка фотографий сохранившихся ныне зданий, где жил, учился или куда приходил в гости юный — уже тогда не советский, а слуцкий — поэт.

Ссылка на текст: https://www.nlobooks.ru/upload/iblock/461/%D0%9D%D0%BE%D0%B2%D1%8B%D0%B5%20%D0%BA%D0%BD%D0%B8%D0%B3%D0%B8.pdf

Share on facebook
Share on twitter
Share on pinterest
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram

Еще записи по теме