Иконопись в дальневосточных тонах (о книге Василия Авченко «Фадеев»)

Иконопись в дальневосточных тонах (о книге Василия Авченко «Фадеев»)

Октябрь, № 12, 2017

Иконопись в дальневосточных тонах (о книге Василия Авченко «Фадеев»)

Василий Авченко,
«Фадеев»

М.: Молодая гвардия, 2017

Выход новой биографии Александра Фадеева в серии «ЖЗЛ», казалось бы, факт отрадный. Слишком часто менялось отношение к писателю — от восторга, смешанного с идолопоклонством, в советское время до обвинений в бездарности и жестокости в постперестроечную пору. Потребность в новом, неангажированном жизнеописании есть. Подобную цель ставит перед собой и владивостокский писатель Василий Авченко.

Но уже с первых страниц становится ясно — книга не столь объективна, сколь пристрастна. Автор пытается реабилитировать своего героя. А себя называет его защитником: «Слишком много было прокуроров, причем несправедливых и предвзятых. Пора заслушать адвокатов». Да только вот беда — позиция адвоката тоже предвзята. Авченко предпочитает не обращать внимания на проступки своего героя — ни «расстрельные», ни запрещающие (в частности, публикации Ахматовой), ни властолюбивые (а его на XX съезде КПСС напрямую назвали «властолюбивым генсеком»), ни прочие «подвиги» Фадеева в книгу не попадут. Или будут оправданы.

Новая биография оказалась менее информативной, чем позднесоветский «Фадеев» Ивана Жукова (М.: Молодая гвардия, 1989). Это касается всех периодов жизни писателя, кроме дальневосточного. Тема малой родины Фадеева для биографа — сплошное белое пятно. Согласно версии Авченко, Фадеев родился под Тверью. На самом деле почти в ста километрах от нее, между Тверью и Москвой. Автор приводит сведения о крещении будущего писателя. Но нет упоминаний о доме, в котором после рождения жил Фадеев — здание, напомню, в начале прошлого века снесли, — на его месте вырос Преображенский собор. Не упомянуто о работе матери (в уничтоженной ныне больнице неподалеку); предвоенном визите Фадеева в Кимры; неофициальных приездах (в том числе на охоту с Федором Панферовым) и т. д. Рассказ о краснодарском периоде исчерпывающим тоже не назовешь, а ведь именно в столице Кубани Фадеев сделал первую писательскую запись в дневнике, разбил сердце влюбленной в него А. Ильиной, говорят, даже «капитанил» в футбольной команде и хором руководил и т. д. То же самое с ростовским бытованием Фадеева. Московский период и вовсе хлипкими нитками шитое белое пятно — перечисление упущений окажется длиннее рецензии.

В чем причина?

Автор отвечает сам: «Тема казалась неподъемной… думал ограничиться очерком “Фадеев и Дальний Восток”… [дело даже] не в поиске новых сведений». Книгу Авченко называет «лирической диссертацией на тему “Фадеев и окрестности”». Он без устали цитирует свидетельства мемуаристов, но практически не подвергает их критическому осмыслению.

А это бывает необходимо. На одной из страниц опубликованы противоречащие друг другу свидетельства. Вот отрывок из медзаключения: «А.А. Фадеев в течение многих лет страдал тяжелым прогрессирующим недугом — алкоголизмом. <…> 13 мая в состоянии депрессии, вызванной очередным приступом недуга, А.А. Фадеев покончил жизнь самоубийством». А вот якобы подтверждающие диагноз слова Твардовского: «Газеты хамски уточняют причины самоубийства». Строками спустя — свидетельство Эренбурга: «…писатели знали, что [за] последний месяц он не выпил ни одной рюмки». Автор, судя по всему, принимает слова последнего на веру.

Но подобные пренебрежения чреваты множеством казусов. Хрестоматийный пример: воспоминания Липкина о Гроссмане, которые долгое время считались каноническими. Всестороннему критическому осмыслению их подвергли только в последние годы1. Выяснилось, что Липкин кое-где присочинил (история прохождения рукописи романа «За правое дело» в «Новом мире»), кое-где домыслил (разговор Гроссмана с Сусловым), где-то свел личные счеты (посмертные публикации прозаика) и т. д. Задача биографа — выяснить правду, а не в расчете на броскость транслировать свидетельства разной степени адекватности.

Не всегда уместная полистилистика также бросается в глаза. Словосочетания вроде «некто Фадей Ильин сын» соседствуют с «эпическими полотнами» и… «сталинским апгрейдом», выражениями «Лазо не менее крут, чем Че Гевара» и «словно жидкий терминатор из фильма Кэмерона, страна сделала вид, что рассыпалась…» Кудрявые словеса (вспомним Игоря Иртеньева) автор порой использует бездумно. Тот же Т-1000 был не «жидким», а из металлического полисплава и, как следствие, не «рассыпался», а плавился.

Впрочем, некоторые фразы и даже абзацы выписаны филигранно: «У Одессы были Бабель, Багрицкий, Олеша, Козачинский. На Дальнем Востоке шла и происходит никак не менее интересная жизнь, чем в Одессе, — но своих Бабелей не нашлось, и целые пласты героев, сюжетов, судеб канули в Японское море». Как будто, собирая анамнез своего героя, биограф ставит диагноз себе: «Когда он писал о том, что было ему по-настоящему близко, — он писал прекрасно».

Скажем и о том прекрасном, что есть в книге Авченко.

Биограф досконально изучил дальневосточную жизнь Фадеева. И если бы он выпустил изначально задуманную книгу «Фадеев и Дальний Восток», тональность отзыва была бы противоположной. Из 368 страниц биографии более 200 посвящены Дальнему Востоку. Для сравнения: описание дальневосточного детства юного Саши занимает у Авченко 95 страниц (у его предшественника Жукова — всего 35).

Биограф сам чувствует этот дисбаланс: «Я много говорю о дальневосточной жизни Фадеева и о Дальнем Востоке вообще», последнее — безотносительно своего героя. Несколько параграфов посвящены местному бытописателю Владимиру Арсеньеву, другие — дальневосточному тексту2 и т. д. Седьмая часть книги — историческая дальневосточная хроника. Однако эти 54 страницы были бы уместны в монографии «Фадеев и Дальний Восток» в качестве исторического контекста. Фадеев в этой «книге в книге» практически отсутствует, хроника существует сама по себе: историю региона Авченко продолжает рассказывать и после отъезда писателя в Москву.

Дальний Восток для Авченко — центр мира. Если Фадеев вещает с трибуны, то почти непременно славит негеографическую родину («Таких темпов, какими строится Дальний Восток, пожалуй, не знала никакая часть нашего Союза»). Если пишет письма, то с едва ли не обязательной ностальгией («Мне так безумно хочется в Приморье») и т. д. Но разве это — настоящий Фадеев? Авченко отвечает утвердительно: «Одна из драм Фадеева — его постоянное и безуспешное стремление вернуться на Дальний Восток».

Отдельный параграф, помимо прочего, посвящен… доказательствам любви Фадеева к Приморью. Вот несколько — из нескольких сотен — цитат: «…настоящей родиной Фадеева… стало Приморье», «самая интересная тема [в мире] — это борьба за социалистическую переделку Дальнего Востока», «планы большие, и все они связаны с Дальним Востоком», «сделанное Фадеевым для Чугуевки… сопоставимо… с Олимпиадой-2014 для Сочи», «[Фадеев] хочет вернуться на Дальний Восток насовсем». Автор настолько увлекается цитированием, что сам Фадеев, кажется, пытается его остановить: «Некоторые товарищи называют меня дальневосточным романистом. Это заблуждение». Но Авченко со своим героем не соглашается: «Все-таки Фадеев и очень дальневосточный… может быть, “открещивание” связано с тем, что Фадеев не хотел себя считать “местечковым” писателем».

Автор, думаю, не до конца понимает, о каком времени пишет. Отсюда такие — вызывающие оторопь — фразы: «НКВД здесь еще не квартировал, да и, наверное, просто нерационально расстреливать людей в центре города»3 (выделено мною. — В. К.); затем заявляет: «совсем скоро развернется… война с врагом внутренним — в виде массовых репрессий» и т. д. А попутно намекает на ангажированность правозащитников: «Если бы посадили Лысенко, а не Вавилова, роль замученного гения досталась бы именно Лысенко». Придется напомнить: «ученый от сохи» Лысенко четверть века отрицал существование генов, создал псевдонаучную мичуринскую агробиологию и был остановлен лишь после «Письма трехсот»4. Вавилов же открыл несколько тысяч неизвестных ранее растений, закон гомологических рядов, существование иммунитета у растений и т. д.

Но Авченко, судя по всему, рассчитывает не на логику, а на эффект. Так, анализируя «Разгром», автор посвящает отдельный параграф… возвращению «приморских партизан» — преступников-исламистов5, которые терроризировали регион в 2010 году. Авченко сопоставляет (!) фадеевских героев и ваххабитов и приходит к крайне сомнительному выводу: роман больше «не может не восприниматься по-новому».

Дальше — больше. С точки зрения Авченко, в партизаны (в годы Гражданской) шли предтечи лимоновских нацболов, которые в наше время… отправляются воевать в Донбасс. Авченко уверен: «юный Фадеев напоминает национал-большевиков Эдуарда Лимонова». Ну а сюжет «Молодой гвардии» — что ожидаемо — уже «не сможет восприниматься отдельно от новой войны на Донбассе».

Авченко уверен: Мандельштам, пусть и с оговорками, конъюнктурен — так литературовед оценивает «Оду Сталину» — отчаянную попытку О. М. перед смертью спасти жизнь. Этим замученный в лагерях поэт отличался от Фадеева, ведь «кем он не был — так это конъюнктурщиком». Якобы Фадеев искренне заблуждался, когда-то восхвалял, то критиковал РАПП. Когда-то говорил о книге «неформатного» автора: «…талантливо. Но поймите меня правильно — дело не в абсолютных оценках. Есть государственная точка зрения, и в этом плане книга вредная», то собирался писать книгу о Ежове. Не написал — конъюнктура сменилась.

Непонятно, зачем Авченко отрицает — замалчивая — роль Фадеева в репрессиях. (Гонения на писателей здесь объясняются просто: «[тогда] было принято “отвечать за базар”».) Безусловно, Фадеев помог сотням собратьев по перу6. Но разве не его подпись стояла под всевозможными списками? В тех же случаях, когда факты замолчать не удается, на помощь приходит казуистика: «Нельзя смешивать борьбу Фадеева с авербаховцами и “рапповщиной” (которых Фадеев, напомню, еще недавно прославлял в статьях и выступлениях. — В. К.) в начале 1930-х и репрессии 1937–1938 годов». Пастернак, Бабель, Заболоцкий и Зощенко, Платонов и Гроссман якобы тоже своих сдавали — и ничего, нонконформисты. Особенно цинично выглядит пассаж по отношению к жертвам большого террора: «Если своей мученической гибелью несправедливо репрессированные литераторы искупили свои… неоднозначные… поступки, — то Фадеева надо простить тем более». Разумеется, надо, если отношение к Фадееву сформулировано однозначно: «Было ли в нем что-то по-настоящему дурное? Всматриваюсь — и не вижу».

Рискну предположить: Авченко находится в плену иллюзий. Комиссар, по его мнению, это и «боец», и «самый грамотный человек во всех смыслах», и «моральный авторитет». Идеальная характеристика для Фадеева, который до конца жизни, уверен автор, «будет оставаться комиссаром». Надо думать, истинно верящим в неподсудность советского строя, поскольку однажды, «оказавшись рядом с Лениным, Фадеев украдкой прикасается к его пиджаку — по-детски, а может, по-евангельски». Рецензенты уже отмечали, что Фадеев для Авченко — икона. Но, полагаю, неким «ореолом святости» окружен для него и весь советский строй.

Достаточно подробно автор пишет о текстах Фадеева — интересно, порой по-журналистски цепко, но подчас неглубоко: не упоминая (или почти не упоминая) об этапах прохождения рукописей в «толстяках», газетно-журнальных публикациях, критической рецепции etc. Спасает уместный здесь дальневосточный колорит, который Авченко умело совмещает с анализом фадеевского текста (в частности, описывая локации), и весьма любопытные сведения о том, как реальные события и люди (например, Певзнер) попадали в произведения писателя.

Исследователь пытается проследить за развитием фадеевского идеостиля (насыщенность метафорами в ранних произведениях) и его генезисом (Толстой и Горький). Говорит о работе над рукописями: «Некоторые главы [“Разгрома”] Фадеев переписывал 20 раз и больше… сутками, “запоем”, отсыпаясь в любое время суток и снова садясь за стол». Однако нет даже попытки встроить Фадеева в иерархический ряд, показать, как стилистически он отличался он безголосых Бубенновых.

В «Разгроме» биограф усматривает библейский подтекст, что само по себе и не ново; проходит вслед за Левинсоном, прототипам которого посвящен отдельный параграф, дорогами отряда. Вероятно, до Авченко «Разгром» через призму дальневосточных реалий никто так скрупулезно не пропускал. Уместным видится и желание пересмотреть «историческо-художественную» роль интеллигента Мечика.

Авченко неоднократно подчеркивает бедственное финансовое положение Фадеева (что странно для лауреата Сталинской премии — а сто тысяч тогдашних рублей были сравнимы с зарплатой инженера за несколько лет) и его особую скромность: «[празднование 50-летия Фадеева] обошлось без банкета, скромный вечер прошел в ЦДЛ». На деле юбилей Фадеева с размахом отмечали по всей стране. Торжественный вечер прошел в Концертном зале им. П.И. Чайковского, писателя чествовали несколько часов подряд. Кинохроника сохранилась.

Реконструируя процесс «перековки» «Молодой гвардии», Авченко пытается развеять «миф»: якобы «Фадеев написал неплохую книгу, но усатый тиран заставил усилить в ней роль партии». Биограф подчеркивает: редактируя роман, Фадеев исправил несколько явных ошибок (например, «предательство» Третьякевича/Стаховича), а роль большевистского подполья стоило усилить и без вмешательства извне: это «в большей степени соответствует фактам». Резюме однозначно: «Вторая редакция романа должна была появиться в любом случае». Ее и следует издавать, поскольку, считает Авченко, «мы должны учитывать волю автора и его последние правки».

Интересна «кинобиография» Фадеева. Автор отмечает неудачные сценарные опыты писателя, а также прижизненные и посмертные экранизации, заканчивая оправданной критикой псевдоисторических — поверим на слово — сериалов «Последняя исповедь» (2006) и «Молодая гвардия» (2015). Обойдены вниманием театральные воплощения фадеевских текстов, но я не уверен, что этим кто-нибудь всерьез занимался.

Творческую биографию Фадеева завершает история создания, а точнее, несоздания «Черной металлургии» — романа-ошибки, который и не мог быть закончен: «грандиозного открытия» не случилось, «реальное дело “врагов” тоже оказалось липой». Неспособность Фадеева спасти текст Авченко объясняет эмоциональной вымотанностью и бесчисленными недугами: «[он] много болел, почти не выходил из больниц».

Подробно — пристальнее, чем Жуков, — Авченко описывает события, связанные с фадеевским самоубийством. Перечисляет поводы — от нежелания «иметь дело с новыми правителями» до… разочарования в Сталине; делится реакцией прессы и коллег по перу на смерть своего «министра»; изучает предсмертное письмо Фадеева. А к списку возможных причин гибели добавляет недостаточно разработанную медикаментозную — психоз на фоне передозировки снотворным.

В конце монографии Авченко искусственно пытается примирить Фадеева с Богом. Исследователь ищет библейскую символику в текстах и поступках писателя и находит… «особенности, характерные для души религиозного склада», пусть даже не всегда заметные самому Фадееву. Слова писателя, который «искренне считал себя» атеистом, для Авченко не аргумент: он, возможно, и Союзом писателей руководил, чтобы «принять [чужие] грехи на себя и избавить от них других». Подвергать критике эти умозаключения нельзя: велик риск «нарваться» на статью 148 и оскорбить чувства верующих в православную сущность Фадеева.

Завершается книга эмоционально: «Он (Фадеев. — В. К.) потянул спусковой крючок той же рукой, которой писал. Поставил последний пунктуационный знак кровью собственного сердца, буквализировав метафору». Вывод для биографа-адвоката ожидаем: «Часто относимый к злодеям эпохи, Фадеев должен быть признан жертвой той же эпохи». Разумеется, должен. Только и злодеем, и жертвой одновременно.

Ссылка на текст: https://magazines.gorky.media/october/2017/12/ikonopis-v-dalnevostochnyh-tonah.html


  1. Бит-Юнан Ю.Г., Фельдман Д.М. Василий Гроссман в зеркале литературных интриг. — М.: Форум : Неолит, 2015.↩︎
  2. Пожалуй, это один из лучших параграфов книги, пусть и касающихся Фадеева опосредованно. Мини-исследование в исследовании; заготовка для более объемного труда — книги или диссертации, последняя, судя по всему, по силам автору.↩︎
  3. Если это попытка сыронизировать, то она неудачна и неуместна.↩︎
  4. Послание советских ученых ЦК, в котором критиковалось состояние биологии в СССР и, в частности, методы работы Трофима Лысенко. Вскоре «ученого» отправили в отставку.↩︎
  5. Часть бандитов приняли ислам в СИЗО. О новых «приморских партизанах» см.: https://ru.wikipedia.org/wiki/Приморские партизаны.↩︎
  6. Авченко показывает, как Фадеев, лавируя, чтобы не прогневать Сталина, при каждой возможности защищал писателей.↩︎
Share on facebook
Share on twitter
Share on pinterest
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram

Еще записи по теме