О книгах Андрея Василевского и Станислава Бельского

О книгах Андрея Василевского и Станислава Бельского

Воздух, № 36, 2018

О книгах Андрея Василевского и Станислава Бельского

Станислав Бельский,
«Синематограф»

Днепр: Герда, 2017

«Синематограф» — пятая (или шестая, учитывая переводческий сборник) книга Станислава Бельского. Название намекает на чёрно-белые ленты и старомодный нуар, но вот парадокс — Бельский пытается расчистить почву для нового языка, транслирующим ок(н)ом которого становится объектив камеры. Диафрагмальное видение сближает поэтику «Синематографа» с опытами Хельги Ольшванг (см., напр., «Цвет одеяла, старческого локтя…»), только в отличие от её насыщенных слоёными метафорами текстов Бельский максимально опрощает контекст; смысл стихов бывает таким прозрачным, что включается читательское домысливание, этакий сублиминальный 25-й кадр, «вставленный» в бытовые и частью метафизические сцены: «Всё в прошлом:/ экспедиция/ летняя дружба/ телефонное счастье,/ беременность/ два ножа,/ распоровшие майское солнце». Режим «картинка в картинке», ограниченный углом обзора не всезнающего автора, а фокального персонажа, позволяет Бельскому максимально отстраниться от субъекта, который в своих закольцованных страданиях (ближайший аналог: «Книга непокоя» Пессоа) — находится внутри бесконечно переживаемого прошлого, как бы сам по себе: «и даже боль/ в зубах незащищённых/ и даже поворот маршрутки над/ косматой деспотией парка». Телесная грубость у Бельского переплетена с чуткостью: «протяжённость жёлтого снега/ так же настойчива как язык погружённый во влагалище/ так же неопределённа и унизительна/ как дружеский поцелуй». Интонация заключает чувство в хитиновый панцирь отстранения, изредка снижая образ: «было бы очень кстати если бы я вообще ходил к проституткам/ во всяком случае сколько-либо реально существующим». То же касается и личных переживаний — в тексте, в котором Бельский сталкивает два кинематографических сюжета, о Ханни («Больвизер», 1977) и докторе Мабузе («Завещание доктора Мабузе», 1933), интонационно передана голгофа не героини фильма, а наблюдающего за сюжетом протагониста: «Бедная, бедная Ханни… <…> Ты бегала по ночам к мяснику,/ он слюнявил твои волосы,/ сжимал грудь,/ как рукоять топора… <…> Ты попала в больницу/ и бесследно исчезла». Все эти маски, камеры и бесконечные потоки фильмов (в первую очередь чёрно-белые работы Бергмана и Антониони) помогают герою из состояния статичной и безвыходной тоски (первый раздел) через рефлекторное бормотание (второй) примириться с реальностью, найдя в себе способность к изменениям (третий), чем и заканчивается книга.

твоя голова/ похожа на след/ каменного облака/ на равновесие/ между рождением/ и слепотой// каждый жест/ это слово/ а слово/ мельница/ на дешёвой распродаже// ночи/ со взмыленными лунами/ слишком мало деталей/ их надо подкрашивать/ как лицо тумана/ избегая мелких штрихов

О книгах Андрея Василевского и Станислава Бельского

Андрей Василевский,
«Скажи словами»

М.: Воймега, 2017

Андрей Василевский уже несколько книг подряд обходится минимумом новых текстов, а в остальном говорит почти теми же словами. В очередной версии «Листьев травы» à la russe — десять новых и три десятка «лучших» текстов в хронологическом порядке. Генерация новых смыслов через разрушение старых, пожалуй, главная особенность этих стихов. Бытие подано в кажущемся отсутствии скрепляющего ядра, и даже слова, которые обычно занимаются сводничеством аллюзий и цитат, находятся в колеблющемся, неокончательном состоянии: «Деррида/Дерриды <…> Или в две́ри/двери́ позабытых ключах. / Эту вариативность,/ Ударений свободу люблю»Подвижность фиксируется камерой глаз, тогда как субъект интровертно неподвижен. Василевский привычно сталкивает словесные ряды — другие слова из других текстов, перезапуская их и заставляя работать заново. Вот и рассудочный «Сон о судоходстве» — монтаж в смысловом диапазоне от Третьего Рейха (Рифеншталь) до повторяющегося кошмара (Хайдеггер). (Даже если мне привиделась отсутствующая аллюзия, автор расстроится не сильно: «Никто не читает нас так, как нам хочется, ничего не поделать».) Малозаметная, учитывая смысловую плотность, рифма то сталкивает живое и неживое (фатою ~ тобоюрулоны ~ уланы), то на паях с метром подчёркивает бессмысленность автоматического письма: «Повсюду сложные растенья,/ Следы собачьего дерьма./ Культурные изобретенья —/ Энциклопедия, тюрьма»И, отгородившись таможней минус-приёма, работает вполне конгениально тексту. Разрушая образ и насыщая тексты провалами пунктиров, Василевский говорит намного больше, чем проявляется слов. Поэтому название книги можно прочитать и так: скажи словами (но не всеми).

уж какое примерь пальто/ вид — всё/ особь — ничто/ я это не выбирала/ только сейчас узнала/ здесь среди океана/ на полу среди льдин/ я гностическая обезьяна/ и крещёный пингвин

Ссылка на тексты: http://www.litkarta.ru/projects/vozdukh/issues/2018-36/hronika/

Share on facebook
Share on twitter
Share on pinterest
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram

Еще записи по теме