О книгах Даны Курской, Лизы Неклессы и Хельги Ольшванг

О книгах Даны Курской, Лизы Неклессы и Хельги Ольшванг

Воздух, № 38, 2019

О книгах Даны Курской, Лизы Неклессы и Хельги Ольшванг

Дана Курская,
«Дача показаний»

М.: Новое время, 2018

«Дача показаний» — вторая книга московского поэта и культуртрегера Даны Курской. Название, как и в дебютном сборнике («Ничего личного»), двусмысленно; дача на обложке отсылает к даче из детства («деда, знай — посаженные яблони/ всё равно однажды расцветут»), показания же — лирико-поэтический дневник. Главное здесь — доверительная интонация, позволяющая, как разъясняет в предисловии Данила Давыдов, свести тексты к «максимально личному высказыванию». На первый взгляд, поэзия Курской существует между профессиональным и любительским (эстрадно-сетевым) письмом, располагаясь на полпути от Ники Турбиной к Павлу Лукьянову. Однако несчастный текст Курской становится литературой, когда рефлексия обрастает приметами сегодняшнего дня («над космодромом проплывает лето/ и звёздный дождь сочится на кресты»), а иронически преобразованный интертекст («Я дарил тебе дивный и новый мир…/ Это не смешно, я не про журнал») поднимает личную историю до истории, встроенной в контекст времени и искусства. Силлабо-тонические тексты часто убедительны («Коррозия», «Гроза», «Это было у Мити», «Ни одного тревожного симптома», «Когда ты, будучи пьян…»), но именно в верлибрах («Памяти Ромы Файзуллина» или «Artificial intelligence») стихи Курской становятся конгениальными речи.

Ни одного тревожного симптома/ мой папа был мужчина в цвете сил/ он пел «трава, трава, трава у дома»/ и джинсы белоснежные носил// в любой машине глохнет карбюратор/ и папе не допеть до февраля/ земля видна в его иллюминатор/ холодная и рыхлая земля// я помню, как он грузится в ракету/ как все рыдают вплоть до темноты/ над космодромом проплывает лето/ и звёздный дождь сочится на кресты

О книгах Даны Курской, Лизы Неклессы и Хельги Ольшванг

Лиза Неклесса,
Феноменология смерти: Несколько заметок

СПб.: Свободное направление, 2018

«Феноменология смерти: несколько заметок» — первая книга Лизы Неклессы. Скорее даже — книга-альбом, ведь тексты в ней соседствуют с иллюстрирующими их картинами. Половину 30-страничного сборника занимает теоретическая статья-вступление Лиды Ворониной. Автор пытается осмыслить феномен смерти (отчего-то ставя синоним между словами «феномен» и «феноменология»). В этом вязком, но образном тексте — ключ к пониманию основного месседжа сборника. Неклесса пытается не унять страх, но: разъять словом и рисунком разъятое жизнью, передать образами, как умирает город (через его обитателей, см. пример в конце рецензии), как умирает культура, как человек — «теперь сирота» — учится понимать жизнь через смерть.

Они чувствует, как ей не хватает ни слов, ни знания (кто побывал на оборотной стороне смерти?), пытается изобрести свой алфавит (да, алфавит красок и кистей) и наложить на одно и то же умирание разные регистры восприятия: вербальный/словесный и визуальный. (Причём и словесные ряды разложимы на дискурсы: Неклесса насыщает текст языком художников: «мазки перед глазами…», «размазанные по бульварам в спешке трупы…» и т.д.)

Это важно для достоверной передачи оттенков смерти, ведь художник/писатель каждый раз убивает, описывая убийство и разлагается изнутри, описывая расставание. Так и Верещагин — каждый из черепов «Апофеоза войны». Неклесса идёт дальше, она умирает дважды, реконструируя каждую из смертей (стихотворений/картин) сборника.

Или перформанса — если вспомнить о синкретизме. Тогда становится понятно, зачем «Феноменологии смерти…» нужна статья, в разы превышающая словесный (и отчасти смысловой: Воронина касается не только взятых Неклессой тем) объём книги. Стилистически насыщенными (а оттого отчасти монотонными) словами она вводит читателя в нужное состояние/транс для восприятия текстов и картин. Напряжение спадает — и мозг покорно впитывает образы Неклессы. Это отчётливо чувствуешь при чтении первого же текста «Плакальщицы», в котором авторка обращается к «Обрядам перехода» Ван Геннепа: «Кто умер? — Не знаю… <…> “Никто”, — ответят девы» — словно умерший человек ещё не обрёл душу, а потому земле предаётся лишь телесная оболочка.

Неклесса ищет отправные точки и пытается осовременить ушедшую/уходящую конвенциональную культуру. Если мы говорим о (пере)открытии языка, то Лиза занимается (пере)умиранием, вызывая в памяти ворох ассоциаций. В тексте «Яд/Впечатление/» возникает пушкинский скрыпач («скрыпач в трактире/ Разыгрывал voi che sapete»), только яд опускается не стакан Моцарта, а в стакан музыканта.  «Процесс/Безразличие/Фатум/» пробуждают типологического Печорина. Вот только дуэль подаётся с позиции жертвы: «А он стоял, он пленник на закланье/ ОН КАК СОЛДАТ ЖДАЛ СМЕРТИ НА КРАЮ…» И этот взгляд конгениален мировосприятию человека/художника Лизы Неклессы. Ведь и феминистическая культура — это зеркало, разъятие (и умирание или преобразование) патриархальных установок.

Центральное стихотворение сборника — «Рот» (и по смыслу, и по расположению: оно приведено в середине поэтической/художественной части). Авторка показывает пра-связь смерти, слова и мазка кистью: «Тёмного рта запекшегося расплывается контур, рубеж/ Между красным и белым становится неуловим…» Здесь она говорит мазками, образами: «Рот, заполненный красный мешок/ Шиповника тёплый бутон/ Содрогнулся и задрожал/ С уголка побежала струя// Красные стрелы на подбородке…»

Слово дополняет статичный рисунок женского рта. (Женское лицо с кровоподтёком: распространённый образ в современной фемкультуре, см., например, картину «Горько» Варвары Терещенко). В помощью слов автор может не только фиксировать, но и наблюдать, как уходит жизнь, как она распускается в смерть.

Смерть по Лизе Неклессе — это и прошлое, и настоящее, и будущее одномоментно. Поэтому в «Феноменологии смерти…» так много образов из прошлого («штрихи штыков…»), которые органично стыкуются с приметами настоящего («струи крана») и не имеющего времени умирания.

Штрихи штыков, мозги перед глазами/ Прямо на площади, дрожат, как осьминог/ Из моря выловленный, брошенный на камни/ Или та устрица, что чувствует укол/ Смертельной вилочкой двузубой в нежный бок

На сайте — расширенная версия рецензии.

О книгах Даны Курской, Лизы Неклессы и Хельги Ольшванг

Хельга Ольшванг,
«Свёртки»
Пер. на англ. Даны Голиной

М.: Культурная революция, 2018

«Свёртки» — седьмая книга Хельги Ольшванг. Книга-концепт, которая, по задумке автора, должна быть уничтожена. Эту книгу-свёрток, в которой изображения помещены внутрь неразрезанных страниц, можно только прочесть. Или разрушить. За этим актом скрывается ещё один смысл. В основу «Свёртков» положена легенда о ныряльщице и осьминоге. Принцесса Таматори, скрываясь от морских чудовищ, разрезала себе грудь и спрятала жемчужину в теле. Таким образом, читатель повторяет этот акт, разрезая страницы книги, делая надрез на своей совести. Наконец, это проникновение внутрь книжного тела — ещё и сексуальный акт, ведь в Японии (как пишет Ольшванг во вкладыше к книге) предложение «съесть осьминога» означает предложение совершить соитие, а эротику, как нечто тайное, следует беречь от посторонних глаз. Но в акте искусства скрыта не только легенда. Разделы своей книги Ольшванг называет действиями кабуки — японского театра, что ещё сильнее истончает смысл. Действительно, «Свёртки» — глубокая, зоркая, но прозрачная книга. В минимуме художественных средств и максимуме недосказанного (оно и понятно: на втором языке говорят иллюстрации) она отступает на полшага от предыдущего, сгущённо-суггестивного сборника «Голубое это белое». Книга полнится всеми оттенками динамики, объединённой то мотивом побега (образ поезда и ракурсы камеры в первой части книги), то попыткой, реконструируя прошлое и собственное потерянное время, вернуть их. Здесь легенда о Таматори очевидно накладывается на личный сюжет автора (Хельга Ольшванг в 1996 году переехала из России в США). Но разрыва с прошлым не происходит. Вся книга становится свёртком, сборником-перевёртышем: русская и английская половины движутся навстречу друг другу. Наконец, «Свёртки» — это книга о поиске утраченных языков. Автор раз за разом пытается отыскать несуществующий язык («алфавиты асфальта забыты, ила и облаков, песчаника/ трещин в извёстке и коже,/ всех других, кроме нашей, письменностей…»), переводя в регистры нашей письменности горы и солнце, исход весны и цвет ночи. Стихотворения книги складываются из воспоминаний об утраченном и фиксации обретённого, из отчётливого и полузабытого, чему нет слов. И они достаются из времени («Что-то она говорила про лук отдельно, в конце рецепта./ Тридцать лет как её не спросить…»), из снов, откуда не отпускает неназванный человек («Не мешай мне проснуться,/ руку во сне отпусти»), в следах велосипедных шин («Будет долго везти собранные грибы/ отец…») и т.д.

Когда ты писал о птице/ что лепит гнездо своим телом, ты забыл что бывает дальше,/ когда она вылетает, или забыл сказать,/ что заполняет форму или другую/ продолжает, свою, по частям вынимая птицу,/ вытряхивая, выдувая,/ разнимая сплетённые крючья, комки и былинки,/ пока не на чем станет держаться взгляду, о чём размышлять.

Ссылка на тексты: http://www.litkarta.ru/projects/vozdukh/issues/2019-38/hronika/

Share on facebook
Share on twitter
Share on pinterest
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram

Еще записи по теме