Оттенки стихотворного вина Марка Харитонова

Оттенки стихотворного вина Марка Харитонова

Арион, № 2, 2018

Оттенки стихотворного вина Марка Харитонова

Марк Харитонов,
«Вино прошлых лет»

М.: Время, 2018

При первом знакомстве с «Вином прошлых лет» (М.: Время, 2018) чувствуешь неловкость: записанная в столбик лирическая, порой нарративная проза с минимумом новых смыслов и необновленным языком; размышления на полях жизни, назидательная ауторефлексия. Но вчитываешься — и замечаешь афоризмы-метафоры («Авторских прав на прошлое ни у кого быть не может…»), изощренные прозопопеи («Гласные поневоле растягиваются в зевоте»), психологические переносы («Дом в себя никак не придет, заставляет Натыкаться на вещи, утерявшие смысл») и прочее — по ведомству поэзии. Марк Харитонов — автор удивительный. Вроде бы и нет в его текстах поэзии, но она есть.

Предтечами тут можно, пожалуй, назвать французов эпохи Бодлера с их «поэмами в прозе». У Харитонова нет бодлеровского «обостренного чувства современности», скорее — легкий сдвиг универсальных истин, приправленных тропами — сравнениями и метафорами. Бедность инструментария сознательна. Харитонов не допускает поэтический туман в осмысленный, «головной» текст. А логика — брат, друг и сват Полишинеля. Уже в первом стихотворении поэт сравнивает закат с закатом жизни:

Так устроено не без умысла, вот, считай, вся разгадка.
Ничего задержать нельзя, но продолжаешь стараться…

Во втором, совершив краткий переучет небогатой на события жизни («Выйти из-под опеки родителей… Найти партнера, самца или самку… Дожить до старости достойной, опрятной…»), также делает не поражающий новизной вывод:

Что еще нужно? У людей остальное
Называется, кажется, метафизикой.

На вопрос «Где тут поэзия?» ответ не очевиден. Оправданием харитоновских текстов служат интонация и внутренний сюжет, прошивающий книгу. Автор разрушает образ прозаизмами и штампами. Но если извлечь из контекста отдельные строки, скажем, Бродского, вопросов окажется не меньше: «Я всегда твердил, что судьба — игра… (штамп) … Я считал, что лес — только часть полена… (вариация очевидной пары: зверек — шкурка от зверька) … Я сижу у окна. Я помыл посуду. / Я был счастлив здесь, и уже не буду… (ну и что?)». Уникальна интонация. Не сравниваю масштабы дарования, но тональность речи спасает и харитоновскую поэзию. Не вызов и борьба — обаяние и покой. Камин с пляшущим пламенем. Умудренный опытом человек, думающий о вечном, — вот идеальный читатель Харитонова.

В основе этой поэтики — внутренняя антенна, ретранслятор от Бога к поэту («До других ничего не доходит, только окружающий шум, / А они слышат. Вот и все объяснение»). Если говорить о методе, то верлибр Харитонова идет к поэзии через прозу, а не через поэзию к новой форме. Поэтически он восходит, скорее, к Блоку («На земле еще жесткой Пробивается первая травка») и Мандельштаму («Глядим на лес и говорим: — Вот лес корабельный, мачтовый»), чем к золотому веку самиздата.

Харитонов не расширяет, а сужает смысловое поле стиха, создавая эффект лупы. Даже в пространном тексте «Уход мамы» подсвечивает, увеличивая, ее — человека, проходящего сквозь жизнь, чтобы уйти окончательно. Уход в прямом и переносном смысле, нарратив на паях с образом. Психологически тяжелая проза, из-под которой вырывается, переродившись в поэзию, яркий, трогательный, исполненный нежности и любви образ мамы.

Мама уходила от нас с каждым днем все дальше,
Блуждала, пыталась припомнить дорогу.
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
«Так мне было неловко, — рассказывала потом, —
Разбудила всех, переполошила больных в палате».
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Усталый мужчина с седеющими висками,
Один из трех, вышедших из ее тела.
Он ли умещался в руках у ее груди…
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
С каждым шагом все легчала, легчала…

Порядок и удельный вес слов для Харитонова менее важны, чем смысл и оптика текста. Путь от Бога («Некто без внешности, без очертаний…») до Бога («У него нет языка для других, Всезнающий не всесилен…») через приближение к объекту, а затем отдаление от него (эффект раскачиваемой лодки) происходит в стихотворении «Наблюдатель». Операторский режим «съемки текста» создает динамику внутри нединамичных размышлений. Другой пример — пересечение конфликтующих оптик. В стихотворении «На поверхности озера…» два параллельных смысловых плана — человек, наблюдающий за агонией мотылька, и мотылек, которого спасает от смерти «непостижимая сила» руки.

Бог-наблюдатель (или автор в роли толстовского Бога-наблюдателя) — главный персонаж книги, через его восприятие подается непреложная правда («В мозг, озаренный идеей, мир вмещается без остатка…»). Марк Харитонов проводит вскрытие мира («ребенок потрошит куклу — интересно понять, что внутри, Маньяк вскрывает ножом животы беременных женщин…»), чтобы явить современным базаровым его внутренности. Разочароваться, в конце концов, в искренности людей, пришедших к нему на исповедь. «Солдат-инвалид», побирающийся по вагонам (лишился ног в аварии, а не в Чечне); бандит со шрамом во все лицо (изуродовал себя сам, чтобы добрым не казаться) и т. д.

И если плеяда поэтов-традиционалистов тоскует по ушедшей культуре, то Харитонов — по ушедшей нравственности. Автор фатально одинок, как и (вос)созданный им Создатель, способный «из рассеянного несуществованья» соткать лишенную фарисейства материю. Белесую прореху солнца; мотыльком бьющуюся мысль; фотографию, на которой бабочка нанизана на иглу, а цветок засушен, но жив. Прикладная энтомология, реверанс Набокову и Олейникову, занимает и Харитонова. Он то вглядывается в абстрактный рой:

Копошатся, ищут места частицы,
Чтобы наполниться общей силой,
Обеспечить продолжение рода.
Не пристроится лишь одна,
Чуть взлетает, пробует снова.
Никуда не денется, будет со всеми.
Без роя не проживет, —

то посещает концерт «эльфа с изящной скрипкой», сверчка:

Застенчивый, интеллигентный бобыль. Играет
Ночами всегда на той же нехитрой ноте,
Не зная, как эта музыка может кому-то
Скрашивать неуют одинокой печальной жизни, —

то спасает мотылька. В отличие от предшественников, Харитонова больше интересуют не насекомые, а выраженное через них знание о человеке. Даже вжившись в поденку, он недоумевает: почему люди выбирают не «растянутость долгой жизни», а суетливый бег в беличьем колесе?

Одно из лучших стихотворений книги — давшее ей название «Вино поздних лет». Клубок текста разворачивается в пространство длиной от рождения до смерти: «Выдержанное вино, зрелый букет, настоянный на годах, Проявляется, оживает на нёбе, в глубине языка…» Прием Харитонова традиционный — жизнь сравнивается с чем-то. На этот раз с вином: «Когда каждый глоток Может оказаться последним…» Аналоги находим в тысячах других стихотворениях, например у Хайяма: «Дай мне полный кувшин этой пламенной влаги, Прежде чем изготовят кувшин из меня» и «Пусть хрустальный бокал и осадок на дне Возвещают о дне наступающем мне…» Но есть различие. Текст Харитонова заряжен не хайямовским я-обобщенным, а я-конкретным и воспринимается иначе. В ядре сюжета продолжение, а не угасание: «Разве раньше ты знал, что можно всю жизнь влюбляться, / Не насыщаясь, сходить с ума? Разве старится время?»

Центральный текст книги — «Поэты Фернандо Пессоа»: внутренний монолог, поданный в виде диалога, воскрешающий тусклый мир лиссабонского кафе «Мартиньо» вековой давности. Нагромождения жизней/голосов, хоровод призраков и их текстов материализуются, а затем исчезают в воронке подсознания центрального персонажа:

Луна уходит за тучи — ночь снимает маску с лица,
Закрывается черным плащом, растворяются тени.
«Какая ночная слава — быть великим, но неизвестным! —
Бормочет Фернандо Пессоа. — Кто из нас это сказал?»

Общих мест в «Вине прошлых лет» немало. В одном тексте автор расписывает, как растет дерево, сравнивая этот процесс с творческими ростками, в другом сообщает: «Я это чувствовала — словно мошка, Которую влечет на огонек, И знаешь, что сгоришь, — но хоть мгновенье. А крылышки опалены — не жалко», в третьем сбивается на реестр атрибутов созревания и старения: «Скорей бы прибавилось роста, мускулов, плоти, силы… не мучиться ожиданием Звонка, свиданья, решения… Скорей бы выросли дети… Скорей бы конец заботам. Скорей бы конец… ну вот…» И т. д. Складывается впечатление, что иные стихотворения Харитонова разложимы на смысловые формулы («Общезначимое доказуемо, как в математике»), а чтобы доказать мысль, необходимо справиться с уравнением, где цель поиска — икс, а вовсе не алхимия слов.

Но среди не выполотых при составлении книги банальностей встречаются и образы, благодаря которым Харитонов-стихотворец представлен в «Знамени», «Арионе», «Звезде»: «В луче струятся рыбы по теченью…», «Дрогнул краешек лепестка — улыбка, Готовая распуститься…», и неожиданные измерения-пространства: «Говорят, недостаточно трех, / Четырех известных нам измерений. Нужно не меньше восьми, / Даже одиннадцати…», и зримые уподобления: «Дом, многократно латаный, уходит по пояс в землю», и т. п.

В «Вине прошлых лет» переплетены достоинства и недостатки отдельных составивших ее вещей. Что же делает эту балансирующую между прозой и поэзией книгу состоявшейся и уникальной? В первую очередь — единство интонации и цельность высказывания. Первая поэтическая книга известного прозаика оказалась сродни человеческой жизни: состоит из вроде бы рядовых эпизодов, а в совокупности — неповторима.

Ссылка на текст: https://magazines.gorky.media/arion/2018/2/iz-knizhnyh-lavok-37.html

Share on facebook
Share on twitter
Share on pinterest
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram

Еще записи по теме