#para1 (о книгах Наталии Азаровой и Оксаны Васякиной)

#para1 (о книгах Наталии Азаровой и Оксаны Васякиной)

Парадигма, № 1, 2019

#para1 (о книгах Наталии Азаровой и Оксаны Васякиной)

Наталия Азарова,
«Революция»

М.: ОГИ, 2019

Эта книга (первая, в которой Азарова «революционно» перешла от малых форм к поэ­мам) напоминает мне революцию Шрёдингера: она то ли случилась, то ли нет. Кажется, революция бьётся, как самолёт — и разбивается или превращается в птицу или насекомое. Бабочка — сквозной образ книги — подтверждает эту зацепку: «бабочки   готовили   угон   мира» — красные самолёты разлетелись по странам, но все в своё время.

И тут возникает азаровский парадокс. Времени в поэме нет.

Азарова рисует мир, в котором одновременно всё, и поскольку революция лишена времени, — её возможно описать и каталогизировать; она остановлена, а потому вечна, она цикл, но и текст — цикл, следовательно: текст (и книга) — революция.

Поэтесса вскрывает революцию в личной анатомичке, десакрализуя (когда возникают концептуалисты) и освящая, подчёркивая мускулятивную андрогинность/агендерность переворота («здравствуй товарищ колхозница/ здравствуй товарищ рабочий»). Даже собака откликается на «Капитал», под которым проступает пелевинский пёс Пиздец.

Революция полна голосов, повязанных с нею — в текстах «засыпает/ город…» и «Пейзаж», пробуждается Блок, в торговле воздухом «всё дороже и дороже базар/     революционного воздуха» ощутим Мандельштам, о набоковско-олейниковских бабочках и говорить, думаю, не нужно. («меня и съели с облаками/     на время» рифмуется с «ведут к оврагу убивать» — воронки́ летают и в тексте Азаровой, и в стихах Набокова, только одна пишет изнутри революции, второй — снаружи.)

Если вглядеться, своей поэтикой (и книгой, в частности) Азарова совершает имманентную революцию (так назвал послесловие и Никита Сунгатов), видоизменяя поэзию. Её книга — серия микроинсультов на карте патриархального мира поэзии, кровоизлияние в смысл; только она не захватывает пространство, она строит новое, оттого подчас и неуютно читателю в организме этой книги, в этой новой поэзии, прошедшей по краю смертельной болезни, но выжившей.

А разделяющие поэму вставки-припевы с рефреном «стоп/ впереди/ восстание статики», подчёркивают — каждое свершившееся восстание (пере)запускает маховик революции — и это прочитывается по-новому и после Болотной, и после московского лета имени дубинок и автозаков 2019 года.

#para1 (о книгах Наталии Азаровой и Оксаны Васякиной)

Оксана Васякина, Екатерина Писарева,
«Ветер ярости»

М.: АСТ, 2019

«Ветер ярости» — поэтическое высказывание, пограничное с политическим. Это высказывание, плотно привинченное к нашему времени, когда обваливаются границы гетто, и люди — ранее вынужденные молчать, получают право (вынуждены по внутреннему требованию!) говорить.

Я пишу эти заметки, когда ярость вырывается из-под книжной обложки; когда она пробуждается в сердцах многих и многих, когда конституция одной страны получает четыре года лагерей.

Я пишу, когда одновременно можно и нельзя говорить и дышать, можно и нельзя жить.

Оксана Васякина — это волк наоборот, но она не сдувает домик с тремя поросятами, она отгоняет от своего дома (Кузьминки, Проспект Мира, Сибирь) паттерны и шаблоны патриархального мира.

В книге Васякиной шесть поэтических циклов (и фрагмент седьмого — о матери), окантованных интервью с Екатериной Писаревой, в которых поэтесса приоткрывает часть бэкграунда, на котором взросли её тексты: говорит о жизни и борьбе; личном шуме и ярости.

«Кузьминки» сотканы из щемящей обоюдной нежности, пропитаны подлинником чувства, позволяющего не замечать нищенство (быта) и неют (мира). По силе высказывания цикл можно сравнить с последним письмом Н. Я. — своему Осипу, умирающему в пересыльном лагере от тифа: «Ты помнишь, как мы притаскивали в наши бедные бродячие дома-кибитки наши нищенские пиры? Помнишь, как хорош хлеб, когда он достался чудом и его едят вдвоем?». И вот, слова Оксаны: «вы сбежали от войны/ и поселились на первом этаже хрущёвки/ <…> в твоих глазах занимается свет сожаления/ и ты уменьшаешься/ <…> здесь в Кузьминках я по-детски стыжусь/ за наш убогий быт и слабость/ <…> мы здесь в одном теле».

Но когда рушится мир и рушится общее тело, приходит ярость.

Васякина по строчке набирает силу для будущего ветра (уже нет сомнений, что ветер — это циклон, пришедший после выхода книги). Она движется от обманутых надежд (эпизод с Николаем Дроздовым или смех девушки над страшными стихами Лиды Юсуповой) к объективации насилия в виде конкретных человеческих существ. Она вслед за Леди Макбет (отправляясь в путешествие с отцом) как бы просит: «Меня от головы до пят/ Злодейством напитайте. Кровь мою/ Сгустите». Но не меняет пол (и разумеется, борется против преступлений). Потому что в XXI веке женщина имеет право говорить.

И она говорит об аннексии личного пространства в поэме «Ветер ярости», манифесте новой борьбы; она становится буревестником ярости. Она кричит, что никто не вводит санкции, когда в тело женщины входят войска сопредельных мужских государств; когда они оккупируют территорию тела, когда оставляют гематомы взрывов на когда-то целой коже.

Если говорить о композиции, текст «Ветра ярости» становится центром книги (и притяжением, и её кульминацией) до — и далее — она идёт в спектре чувств от осознания себя и своего места (тексты об отце и матери, автостереотип сибирского текста, проникнутые грустью и нежностью циклы о жизни с любимой), лишний раз показывая читателю/читательнице, что человек с борьбой в крови, остаётся человеком — таким же, как все: любящим, страдающим, сильным и ранимым. За одним исключением: она не побоялась сказать громче, чем мы.

И мы не боимся повторять.

Ссылка на тексты: https://prdg.me/ru/para-1

Рубрика ведётся совместно с Анной Грувер (другие рецензии)

Share on facebook
Share on twitter
Share on pinterest
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram

Еще записи по теме