#para2 (о книгах Валерия Леденёва и сборнике «Зоркое сердце»)

#para2 (о книгах Валерия Леденёва и сборнике «Зоркое сердце»)

Парадигма, № 2, 2020

#para2 (о книгах Валерия Леденёва и сборнике «Зоркое сердце»)

Валерий Ленедёв, «Слаще присутствия»

Чебоксары: Free Poetry, 2020

В стихах Валерия Леденёва ощущается хрупкость растения, шипы которого развёрнуты внутрь. Закроешь книжку неосторожно, и они вопьются в тело текста и автора.

От хрупкости до израненности — одна утраченная осторожность.

Поэзия Леденёва идёт от человека, которого называли израненным — Евгения Харитонова (не стилистически скорее, а всем правом говорить). Квир-тексты здесь, конечно, не вызывающие, как у Харитонова, но: вызывающие робкое чувство соприкосновения с чем-то очень личным, а потому обнажённым. Здесь нет потребности в самоисцеляющем желании выговориться, как в чем-то схожей лирике Любы Макаревской. И минимализм здесь не коренится в неофициальных поэтических мартирологах.

Валерий Леденёв проводит веточкой букв по телу страницы, которое обретает контуры человеческого тела, и читатель (по)падает внутрь творящейся тайной красоты (много нежного и недоговорённого, совсем ничего пошлого): «неровным/ рельефом/ мгновения/ утекаешь/ сквозь/ пальцы» или «оставаться/ как выдох/ на зеркале/ по овалу/ лица/ в обнажённом/ голосе/ утром».

Такая поэзия требует от читателя особенной бережности, потому что строчки В. Л. беззащитны перед ним. Можно сломать цветок в городском парке, и он вырастет вновь, но на походя сломанном доверии вырастает лишь корочка жжёной стерни.
Леденёв соединяет строки артериями смыслов. «В паузах/ выцветали» — законченное двустишие. «Секунды/ для голоса/ и ты/ в инстаграме» — тоже закончено. Но и связующие строфы слова «выцветали// секунды» при соприкосновении образуют новый смысл.

Соприкосновение здесь важное слово. Тексты Леденёва — тактильные и обонятельные. У них почти всегда завязаны глаза и заткнуты уши, но предельно обострены другие органы чувств: короткие/ уплывающие/ не в те/ окна/ в нужный/ момент/ не всегда/ приходящие/ в голову/ реплики// наносимые/ со скользящим/ оливковым/ кремовым/ запахом/ пятистишия/ твоих/ ладоней».

Ничего подобного в современной русскоязычной поэзии больше нет.

Такие хрупкие тексты в ней обычно не выживают.

#para2 (о книгах Валерия Леденёва и сборнике «Зоркое сердце»)

«Зоркое сердце»

М.: ЛитГОСТ, 2019

Над выключателем на кухне стикер: «Вимикач світла» (я сам его повесил, когда учил язык), и свет каждый раз выключаю дважды — скользя глазами по наклейке и касаясь выключателя. И включаю — так же, но в обратном порядке.

Авторам сборника «Зоркое сердце» выключатель света не нужен — он у них всегда выключен. И радио внутри головы издаёт разве что помехи (да, глухие часто слышат «гудение»).

Книга, написанная слепоглухими — парадокс.

О слепоглухих — и том, что немых в этом мире нет; и том, как дефектологов репрессировали в 30-е; и том, как слово «слепоглухой» лишалось приписки «умственно отсталый» (личного 5-го пункта), а слепоглухие становились учёными — мы расскажем в интервью и опросе.

А здесь: об их зрячеслышащих словах.

Первой всемирно известной «тотальницей» (полностью лишённой слуха и зрения) стала Хелен Келлер (1880-1968). Книгу «История моей жизни» (The Story of My Life) она выпустила в 1903-м, когда в России только начинали заниматься со слепоглухими (например, в «Приюте Братства во имя Царицы Небесной») и чаще рассматривали как феноменов, чуть ли не как в рассказе Короленко.

Первой советской слепоглухой писательницей стала Ольга Скороходова (1911-1982), которую в херсонской глуши отыскал дефектолог Иван Соколянский. В 40-е, вернувшись из ссылки, он забрал девочку в Москву; позже она написала знаменитую книгу «Как я воспринимаю окружающий мир» — настольную для слепоглухих людей и тех, кто хочет их понять.

Тридцать слепоглухих авторов «Зоркого сердца» — «дети» Скороходовой и Келлер. Они, как женщины в эпоху #MeToo, — получили право говорить.

И, оказалось, что видят и слышат окружающий мир чутче многих из нас.
Чуткость — ключевое слово для этой книги и её авторов. Двух схожих мироощущений здесь нет (как бы общество не пыталось сравнять их всех на галёрке жизни).

Алексей Пижонков восстанавливает слух и зрение внутри «текстов»: «ты сияешь» (о Твери), «засыпали под пение» (в стихотворении о музыке и любви). Николай Кузнецов, пожалуй, единственный автор «Зоркого сердца», не воссоздаёт, а мыслит образами: «Камень лёг в основу Крита/ Тайной древних чувств и слов./ Время — море, но разбито/ На слои известняков». Ирина Поволоцкая пишет о сердце, поселившемся в руках (именно с помощью рук и общаются слепоглухие): «Рука твоя —/ Мой проводник,/ Туда, где слышен/ Мир» и «Улыбаюсь сердечности/ Ваших рук». А Алексей Богатый (Писеев) на запах вспоминает кота, с которым познакомился бог знает в когда: «Жираф-жирафыча унюхал я впервые,/ кот-котофеича знакомого узнал».

Как это вообще возможно?

Не просто выживать в пространстве без звука и света, а жить? Подчас богаче зрячеслышащих. (Да и писать — подчас лучше.)

Иногда я думаю, что по-настоящему полно живут именно они, а не я.

Давая времени обогнать себя, я не могу отделаться от ощущения, что смотрю вслед тем, кто не видит. И не вслушиваюсь в близких, когда тотально глухие ловят каждый «звук» из ладони в ладонь или в шести точечках Брайля.

И записывают мир, который я не успеваю записать — в столбик или строчку, проявляясь на экране компьютера или книжной странице; прострачивают сознание, навсегда меняя что-то внутри.

Ссылка на тексты: https://prdg.me/ru/para-2

Рубрика ведётся совместно с Анной Грувер (другие рецензии)

Share on facebook
Share on twitter
Share on pinterest
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram

Еще записи по теме