Заполнение пунктира (о книге Бориса Егорова о Чичибабине)

Заполнение пунктира (о книге Бориса Егорова о Чичибабине)

Новое литературное обозрение, №2, 2018

Заполнение пунктира (о книге Бориса Егорова о Чичибабине)

Борис Егоров,
«Творческая жизнь Бориса Чичибабина»

СПб.: Росток, 2016

Книг о Б.А. Чичибабине написано немного. Вспоминаются работы Л.Г. Фризмана и А.Э. Ходос («Борис Чичибабин. Жизнь и поэзия» (Харьков, 1999)), И.В. Остапенко («Художественный мир Бориса Чичибабина в литературоведческой рецепции» (Симферополь, 2015)), были и некоторые другие. Потребность в создании целостного образа Чичибабина как поэта и человека остается. Частично эту задачу решает вышедшая недавно монография Б.Ф. Егорова. Появление книги важно не только из-за обращения к наследию полузабытого в России харьковского поэта, но и по причине давших трещину русско-украинских отношений. В этом аспекте исследование Егорова видится крайне своевременным.

Несмотря на небольшой объем, книга содержательна и необходимые сведения о поэте дает. Интересно освещено раннее творчество Чичибабина, полудетские стихи 1937–1939 гг. и тексты начала Великой Отечественной. Чичибабин показан примерным читателем, безразличным к быту и общественной работе. Любопытная деталь: с юношеских лет поэт овладел скорочтением («он книги перелистывал», с. 13). Впрочем, полагает Егоров, «вряд ли таким образом он читал великих писателей» (с. 13).

Автор показывает подражательность ранних стихов Чичибабина. В строке «Прекрасней сказки делаются были» он находит следы «Марша Сталинской авиации»; в стихе «Шумит моя зеленая весна» видит не только истоки синэстезии (когда в тексте задействованы сразу несколько «раздражающих» друг друга чувств), но и перекличку с «Зеленым шумом» Некрасова и т.д. Куда важнее изучение эволюции политических взглядов поэта, изначально восторженно-советских. Изучая пробоины и сломы «в стройной системе взглядов» (с. 14) Чичибабина, Егоров показывает: автор всегда был искренен, советские символы (например, пятиконечная звезда или образ Ленина) облекались им в ореол святости. А вот отношение к советскому строю менялось. «Идеологическая перековка» Чичибабина — согласно Егорову — началась с приходом войны, продолжилась в лагерях, а завершилась уже на свободе, когда он обрел ранг неблагонадежного и его стихи распространялись в списках.

Анализируя детские и юношеские стихи Чичибабина, Егоров пытается проследить генезис его поэтики. Дело это неблагодарное по естественным причинам (ранние тексты закономерно подражательны и «книжны»: «…любой из нас был с отрочества рад / служить добру, не требуя наград»). И все же автор находит в них элементы фольклора, не карнавальной, а скорее аутотерапевтической веселости, уже отмеченной синэстезии, смешения стилей и «ступенчатого расширения образов» (от частного к общему: термин предложен самим исследователем). Попутно определяются четыре главных темы в поэтике Чичибабина: «любовь, люди, страна, природа» (с. 51) и сквозные образы. Например, «пятикрылость» («счастья пятикрылость») — намек на пятиконечную звезду, позже явленную в послевоенном стихотворении «Улыбнись мне спросонышка…» («пятикрылое солнышко») и т.д.

Третья глава — «Взрослый Чичибабин» — самая объемная. Разговор о стихах автор мастерски ведет параллельно с жизнеописанием, при этом, к сожалению, почти не учитывая качества текста. Так, он старательно анализирует откровенно неудачные строки Чичибабина: «Иногда мне страшно быть с тобою, / Я и сам не знаю, почему…», «Родной, любимый, милый человек, / Сегодня мы прощаемся навек…» и др.

Обращаясь к стихам Чичибабина военных лет, Егоров пытается доказать, что «между автором-поэтом и его лирическим героем <…> нет различия» (с. 23). Корректнее было бы говорить о максимальном сближении их образов друг с другом, особенно учитывая просьбы самого Чичибабина не ставить знак равенства между ним и его поэтическим аlter ego.

Среди характерных черт чичибабинского идиостиля исследователь выделяет «сопоставления и контрасты — <…> реализм и идеализм, мучения и веселость» (с. 26), которые почему-то называет «антиномиями». Отдельного внимания удостаивается кавказский цикл; в его ритмических формах Егоров видит будущее метрическое разнообразие лирики Чичибабина; он называет Чичибабина «одним из самых разнообразящих свои ритмы» (с. 27) русских поэтов. Хотя последнее требует отдельного исследования; подобное осуществил, например, Ю.Б. Орлицкий, убедительно показавший разнообразие метрического строения текстов Б.А. Ахмадулиной (см. его статью в сб.: Художественный мир Беллы Ахмадулиной. Тверь, 2016). Не хватает и анализа чичибабинской строфики, а ведь в этом отношении поэт не так разнообразен (превалируют катрены), как в метрике.

Не обойден вниманием и донжуанский список Чичибабина. (Это любопытно, хотя бы учитывая отношение Чичибабина к плотской чувственности как к «греху и мерзости»; а ведь в списке его «побед» насчитывается минимум шесть женщин.) Немало места уделено отношениям Чичибабина с М.Д. Рахлиной. Это закономерно. Несмотря на «недолгое счастье» (поэта вскоре сошлют в лагеря, и девушка его бросит; в дальнейшем их будут связывать платонические отношения), именно Рахлиной Чичибабин посвятил несколько лучших лирических текстов (например, «Я — не добрый, не нежненький, / Я — насмешлив и груб, / Я срываю подснежники / С нецелованных губ». По эмоциональности (что, разумеется, не является литературоведческой категорией) с ними сопоставимы, пожалуй, только стихи, обращенные Л.С. Карась-Чичибабиной. Встреча с будущей супругой позволила Чичибабину создать несколько ярких текстов (от «На сердце красится боль и досада…» (с эпифорой в конце каждой строфы «Лиля Карась») до «Как я ревную к мазку живописца…» и «Сонетов любимой»). Егоров, перечисляя эти тексты, не ограничивается описанием; он анализирует любовную лирику «зрелого Чичибабина» (с характерным «слиянием духовного и плотского», с. 80), сопоставляя ее с политическими, «географическими» и прочими реалиями позднесоветской действительности.

Хорошо описано и пребывание Чичибабина в застенках КГБ и лагерях. Предположительно поводом для двухэтапного ареста стало «воистину революционное стихотворение» (надо понимать, слово «революционное» относится к мировоззрению Чичибабина; любопытна и метафора — наказание от «революционеров» за революционность) «Что-то мне с недавних пор…» со строками: «Гой ты, мачеха-Москва, / всех обид рассадница: / головою об асфальт, / мать моя посадница!» В первый раз поэта выручил отчим (в начале войны он служил начальником штаба эскадрильи — связи имелись), но вскоре поэта «опять арестовали где-то на улице» (с. 34).

Жизнь поэта в Вятлаге описана кратко, но основное сказано: Чичибабину «повезло» — сначала его (благодаря красивому почерку) взяли в контору; затем и вовсе заселили в отдельный дом, где у зэка «составилась небольшая личная библиотека» (с. 36). Невиданные послабления, объясняет Егоров, произошли благодаря связи Чичибабина с вольнонаемной начальницей К. Поздеевой; именно она «создала для любимого зека сносную бытовую обстановку» и, «рискуя своим офицерством, а может быть, и свободой, спасла Бориса Чичибабина от истощения и болезней» (с. 37). Описание тюремно-лагерного быта поэта дано параллельно с анализом знаковых для Чичибабина стихотворений «Кончусь, останусь жив ли…» («Красные помидоры» — оно написано в застенках Лубянки) и «Махорка» и др.

В первом тексте автор отмечает впервые проявившуюся у Чичибабина характерную черту «искусства XX века — пунктирность» (с. 39), то есть повествование с «провалами» и акцентом на опорных смысловых точках стиха. Исследователь вовремя оговаривает: у Чичибабина пунктирность не повсеместный прием (на наш взгляд, поначалу не вполне осознанный), используемый в тех случаях, «когда описывалось лихорадочное душевное состояние, полное замираний и взрывов» (с. 39). (Заметим все же, что в «Красных помидорах» лихорадочных взрывов, конечно, нет.)

Подробного анализа текстов в монографии немного, но практически все ключевые стихотворения Чичибабина рассмотрены. Егоров чаще обращает внимание на приемы и темы чичибабинской лирики. В лагерных, зачастую «веселых» текстах исследователь усматривает отсутствие Бога, к которому поэт обратится после возвращения из Вятлага; в них же зарождается «ненависть к враждебному строю» (с. 42).

Книга намеренно аполемична. Егорову интереснее тексты Чичибабина, а не работы комментаторов-предшественников. В виде исключения автор оспаривает эссеистскую трактовку стихотворения «Еврейскому народу», сделанную Ю.Г. Милославским («отчаянная попытка проникновения в душу иного тела»). Контраргументы скорее обозначены, чем приведены. Егоров пишет: «Автор этих строк придерживается иного мнения», и переводит разговор на первые проявления «христианизации поэта» (с. 47). Заметим, что позиции исследователей взаимодополняющие: обращение к Богу для Чичибабина неотделимо от сочувствия к богоизбранному народу; к тому же анализируемый текст написан хоть и до Адорно, но после Освенцима.

Несогласие вызывают авторские обобщения. Складывается впечатление, что Егоров настолько очарован текстами Чичибабина, что ничтоже сумняшеся определяет его в пантеон лучших — и чуть ли не единственных. Вот только несколько примеров: «…о прославлении любви и любимой-любимого мы можем составить добротную хрестоматию. И здесь Борис Чичибабин занимает первое место» (с. 60); «…видимо, Борис Чичибабин был самым всезнающим культурологом среди русских литераторов XX века» (с. 94); «…вряд ли в отечественной литературе есть еще поэты, представившие в своих стихах такую богатую россыпь городов» (с. 97). Подобные выводы как минимум голословны.

При этом существует Чичибабин как будто в вакууме. Егоров несколько раз сравнивает Чичибабина с Ю.П. Кузнецовым, но этого недостаточно, а потому вопрос, в какой поэтический ряд следует включить Чичибабина, повисает в воздухе. Складывается впечатление, что Чичибабин работал обособленно — не продолжая ничью линию и не пересекаясь почти ни с кем. А на деле список внушителен. Начиная с Н.А. Некрасова и А.А. Фета — через идеи Н.А. Бердяева, В.С. Соловьева и Л.Н. Толстого — к Ю.П. Кузнецову, Б.Л. Пастернаку (Пастернак упоминается, но походя) и даже Е.А. Евтушенко.

Завершив «компаративное» описание жизни и творчества Чичибабина, Егоров переходит к главным его темам: «Природе в поэзии Бориса Чичибабина», «Культуре» и «Эволюции социально-политических убеждений».

По сложившейся традиции, автор называет Чичибабина «одним из самых „природных“ литераторов» (вообще из всех — или только из русскоязычных?), который «постоянно оприродовал культуру» (с. 81). Далее следует перечисление ветров, рек, снегов и времен года, обнаруженных в текстах. (Женщина в образе Любимой предсказуемо от природы не отделена.) Найдены многочисленные жуки-пчелы-кузнечики — жаль, только в виде перечисления с вкраплением примеров, а ведь лирическая энтомология свойственна многим русским — и не только — поэтам, и было бы интересно посмотреть, а) как она реализована в стихах Чичибабина и б) как взаимодействует с текстами предшественников.

Автор связывает с природной лирикой Чичибабина «еще одно значительное качество — его игровое начало» (с. 90), родственное веселости. Речь не только об играх природы, но и о метафорическом (оксюморонном, антиномичном и др.) воплощении игры: «И ёкает сердце над рябью, / где хохочущий повар / готовит чертям винегрет…»

В главе «Культура» автор выявляет характерные для поэта цвета (синий), локации (Харьков, Крым), состояния (неподвижность, молчание) и т.д. Выведены оппозиции «Киев — Москва», «Киев — Львов». Мини-исследование посвящено рифме к слову «Харьков» (у Чичибабина «кровохарканье») — приводится ряд имен и рифм: Н.Н. Асеев («отхаркав»), В.В. Маяковский («кухарка»), И. Северянин («триумфально-арковы») и др.

Но самое интересное здесь — обильное цитирование писем поэта. Эти «эссе и характеристики» (с. 94), посвященные поэтам прошлого и настоящего, показывают диапазон интересов Чичибабина — от религиозных учений Востока до новой литературы Европы и Америки. Изучая эволюцию его вкусов, Егоров выстраивает иерархию важнейших для него имен: А.С. Пушкин, Л.Н. Толстой, Ф.М. Достоевский. Автор подчеркивает субъективность и «вольность» в отношении Чичибабина к предшестенникам («бросаются в глаза „люблю — не люблю“») — это, на наш взгляд, связано с частным характером цитируемых текстов.

Завершается описательная часть книги анализом эволюции социально-политических убеждений Чичибабина. От глубокой веры в социалистическую доктрину («И земля вся озарилась / В знаменитый красный цвет») через сомнения и разочарования («…все это было моими любовью и верой, / которых из сердца я выдрать еще не могу») — к разрушению юношеских идеалов («…пока добычи ждет доносчик, — / не умер Сталин»). Надеялся поэт и на вечный «благословенный союз» Украины и России, уверяя, что «Тараса не поссорить / с духом Пушкина святым». К сожалению, это пророчество не сбылось.

Резюмируем: Б.Ф. Егоров привлек к работе и проанализировал множество материалов. В результате его небольшая, но содержательная, плотная и насыщенная книга заполняет лакуну в изучении советской — частью неподцензурной — поэзии и заслуживает внимательного прочтения.

Ссылка на текст: https://www.nlobooks.ru/magazines/novoe_literaturnoe_obozrenie/150_nlo_2_2018/article/19600/

Share on facebook
Share on twitter
Share on pinterest
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram

Еще записи по теме