Данила Давыдов. Апология литературного интервьюера
Данила Давыдов. Апология литературного интервьюера

Данила Давыдов. Апология литературного интервьюера

Послесловие к книге «Побуждение к речи»

Данила Давыдов. Апология литературного интервьюера

Побуждение к речи
Самара: Цирк “Олимп”+TV, 2020

Если самоценность критика, по крайней мере в здоровой ситуации, сомнительна, то интервьюер вдвойне в этом отношении сомнителен. Оставаясь в рамках поля литературы, с удивлением обнаружим, что свой метод литературного интервью в широко понимаемой современности создали, пожалуй, лишь двое (приготовимся к парадоксальности этого минимально ряда) — Соломон Волков и Линор Горалик, при всем почтении к осмысленности и внятности разговоров у гораздо большего числа интервьюеров, от Валентины Полухиной до Николая Александрова или Елены Калашниковой.

Искусство интервьюера-литератора, собеседующего с контрагентом и в то же время представителем общего цеха, принципиально, думается, отлично от «просто» журналистского интервью, в котором вопрошающий заведомо не равен по статусу отвечающему, будь этот самый вопрошающий хоть Ларри Кингом. Такой интервьюер, конечно же, вторгается в деятельность того, кого препарирует, из иного пространства, подразумевающего иные способы организации смыслов и иной набор установок. Хороший диалогист может многое извлечь из собеседника, но при самых глубоких журналистских интервью возможно вскрыть только общее (точнее общепонятное), а не специфическое, то, что составляет собственно modus vivendi отвечающего, то, что постижимо только изнутри его специфического опыта и во многом необъяснимой в тонкостях практики, поддающейся переводу на «общепонятный» лишь в спрямленном виде. Особенно это занятно выглядит, когда журналист «хорошо подготовился», то есть, проще говоря, что-то прочел перед разговором. Возникает совершенно фантасмагорическая картина ложного узнавания, квазикомпетентности. Впрочем, бывает приятно и просто поговорить с умным человеком, но всё равно это разговор будет о всяком таком, а не о том самом.

Литературное интервью устроено иначе (хотя и здесь, стоит отметить справедливости ради, попадаются в качестве вопрошающих вроде бы агенты, действующие в профессиональном поле, но в каких-то уж таких запредельных его областях, что коммуникационный коллапс можно считать обеспеченным). Интервьюер — сам из этих мест, во многих случаях спрашивающий и отвечающий легко могут поменяться местами (и ведь порой меняются, что характерно). И, поскольку он так или иначе свой, он знает правила игры — и где их должно соблюдать, и где их можно нарушить. Он понимает весь тот подтекст, который стоит за ответами собеседника, даже если не знает каких-то конкретных фактов и деталей или если собеседник выворачивает разговор в совершенно непредсказуемую сторону. Ему, конечно, тоже стоит быть «хорошо подготовленным», но дело в том, что цеховые навыки позволяют совершить подготовительную работу гораздо более осмысленно, нежели у «внешнего» интервьюера. В конце концов, те умолчания, которые возникают в таком интервью, порой не менее красноречивы, нежели сказанное. Ну и конечно, многие намеки как в вопросах, так и в ответах не потребуют расшифровки, и для читателя — если он, конечно, тоже из этого цеха — вызовут дополнительную радость коммунитарного отождествления. При этом сам разговор может идти о чем угодно. Можно (примеры не из этой книги, а из головы) поговорить с Юлием Гуголевым о кулинарии или с Игорем Сидом о морской фауне, — рамки разговора все равно будет подразумевать внутрицеховою интерпретацию сказанного. При этом (следующий диалектический ход) как раз такой коммунитарный метатекст позволяет говорить не только о литературе, но и о собственно жизни как таковой, о том самом общем — максимально глубоко, именно потому что неотменимое сосуществование внутри одного индивидуума социально-биологического субъекта и субъекта текстопорождающего понятно обоим (или троим, четверым, если участников разговора больше, что, впрочем, обыкновенно непродуктивным образом размывает жанр) участникам диалога.

Эти преференции литератора-интервьюера не то чтобы обнуляются, но по крайней мере делаются не столь однозначно радужными, если вспомнить о том, что интервью настолько выбивается из ряда прочих относительно традиционных дискурсивных практик (не будем учитывать различные варианты коллективных практик, не то наши теоретические раздумья совсем уж уйдут в какие-то неведомые дали), что даже авторство его спорно. Кто автор интервью — интервьюер или его собеседник? Интервьюер обозначен как автор, но чаще всего мы включаем интервью в корпус высказываний того, кого спрашивают, а не того, кто спрашивает. Во многом интервьюеру приходится поступаться собственным словом, он, по крайней мере, на первый взгляд — не носитель смысла получившегося в результате смысла. Ему положено работать своего рода подпоркой, необходимой для раскрытия эго собеседника.

Конечно, есть пограничный жанр «разговоров» или «бесед», в которых собеседники не вполне на равных, но как бы в чем-то и на равных (случай того же Волкова, а также многих очень непрофессиональных интервьюеров). Но это все-таки пограничный случай. Подлинное интервью — форма самоумаления, редукции безусловно существующего авторского эго к некой почти технической роли. Однако такое самоумаление, конечно, несет в себе признаки гарун-аль-рашидовского синдрома. И превращение интервью в финальный текст позволяет проявиться этому синдрому: подобно режиссеру-документалисту, мерцающему в тени своих героев, он демонстрирует авторство, пуская в ход монтажные ножницы (анахронизм сознателен и использован для усиления риторического эффекта). Кенозис интервьюера — подчеркнем! — не ложен, но ограничен, как всякий кенозис. В интервью спрашивающего можно не замечать, но именно он направляет движение мысли собеседника, не вторгаясь в его дискурсивную волю, но переключая регистры и создавая некоторую композицию из потенциальной бесконечности эгоистического говорения.

Свою роль в таком мягком управлении потоком речи играет и собственно технические с виду подробности: устная или письменная форма обмена вопросами-ответами, целостность разговора или его составление из фрагментов, время, в течение которого происходит диалог, наконец, степень редактуры сказанного. Понятно, что из устной речи обыкновенно убираются бэ и мэ, но и они могут играть свою роль, как, впрочем, и невербальные компоненты, плохо, но при желании отчасти передаваемые на письме: интонационные кавычки или ироническая манера вполне имеют письменные аналоги. В конце концов, никто не отменял реплик вроде «смех в зале». Письменное интервью, напротив, часто может показаться сухим и формальным, подобным ответу на какую-нибудь анкету, и здесь уже мастерство интервьюера не в обуздании или трансформации речевой живости, но, напротив, в построении такого диалогического ряда, в котором текст оказался бы сцепленным воедино, не распадаясь на изолированные параграфы и пункты. Отсюда и важнейшее требование: согласованная работа рационального планирования и интуиции: понимание примерного объема того, о чем необходимо и о чем хочется спросить работает только тогда, когда интервьюер уверен в общем понимании данной языковой игры и способен поддержать любой неожиданный поворот разговора либо даже самому выступить импровизатором. Допрос и разговор по душам не так далеки друг от друга, как может показаться, но тот, кто в этих языковых играх вызвался спрашивать, так или иначе, как бы ни повернулся разговор, должен представлять его примерную канву.

Когда весь набор этих черт идеального интервьюера воплощается в реальной фигуре, мы можем уже говорить о том, есть ли перед нами целостность собственно позиции вопрошающего. В данном случае почти всякое слово будет неточным: поэтика, стратегия, установка, манеры, идеология, даже стиль — всё это немного не про то. Может быть, осознание задачи? Звучит не столь громко, но ближе к сути. Осознание задачи уже лежит в основе стиля и стратегии. Интервьюера начинаешь опознавать не только по внешним форматным признакам, но по способу осознания собственной задачи, по степени последовательности в ее разрешении. Владимир Коркунов, думается, выработал этот механизм работы с собеседником. Именно выработал — в работе интервьюера очень мало моцартианского, так сказать.

У Коркунова присутствует помимо собственно наработанного профессионализма вполне уникальное умение так вести собеседника, что он говорит важнейшие здесь и сейчас вещи. Заметим, в книге не только собеседники очень разные — и по габитусу, и, собственно, как собеседники, — но и сами интервью очень различные (об этом Коркунов пишет в предуведомлении к книге). Они, однако, различны не столько форматом, сколько тем, что нам сообщает собеседник Коркунова. И тем, кончено, что интервьюер выбрал — возможно очень, очень незаметно — именно такой акцент. Ирина Котова, Мария Галина, Гали-Дана Зингер рассказывают, как и почему их (не только литературная) жизнь устроена именно так. Андрей Тавров и Денис Ларионов очерчивают смысловые пространство важного для них (и тоже не обязательно только в литературе). У Александра Скидана и Хельги Ольшванг также проговариваются принципиальные смыслы, но уже в значительной степени как отражение собственно биографии. Дмитрий Кузьмин последовательно (в самом длинном интервью в книге) разъясняет свои позиции по очень многим вопросам: формирование литературных институций, проблемы литературных поколений, создание журнального метатекста, роль переводчика поэзии в современном культурном пространстве и т. д. В самых жестких и откровенных интервью — с Анной Грувер и Еганой Джаббаровой, несмотря на вполне физиологические мурашки по коже, речь не только об истории травмы, но и о свойствах текста, поэтому, возможно, эти два разговора все-таки достигают катартического эффекта, совершенно, впрочем, не искусственного и не срежиссированного. За каждым из этих типов интервью (которые очень сложно делить по группам, и предложенное здесь деление совершенно условно) стоит работа не очень видимого координатора, который готов максимально отождествиться с собеседником, но при этом видит общий ход и движение разговора. Это очень суровая и требующая смирения и такта работа далеко не всем доступна, и сегодня Владимир Коркунов в этом деле — один из лучших.

Источник: «Пробуждение к речи: 15 интервью с современными поэт<к>ами о жизни и литературе». Самара: Цирк «Олимп»+TV, 2020. — 278 с. — (Серия нон-фикшн.)

Share on facebook
Share on twitter
Share on pinterest
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram

Еще записи по теме