Если бы он был женщиной (Анна Грувер)
Если бы он был женщиной (Анна Грувер)
Фото Владимира Коркунова

Если бы он был женщиной (Анна Грувер)

Артикуляция, № 11, 2020

В этих стихах надо смотреть во «влажную яму расширенных зрачков» и наблюдать наблюдение через дно протертого стакана; если следить за визуальными образами внимательно, вы заметите, что тень передвинется в неожиданную сторону, а скрытое отразится обнаженным. Не всегда всё можно заметить сразу — лучше вернуться и еще раз вглядеться в изображения (не смотрите на слово «окно», смотрите на то, что в окне), тогда их и легче запомнить, чтобы связать с похожими образами последующих текстов. Звук выключен, шаги тонут, приглушенное радио сообщает о затишье, задаются вопросы: «…ты меня слышишь?», «Чувствуется ли боль…». Когда я читаю этот цикл стихов Анны Грувер, мне кажется, я не только внутри трехмерной фотографии, но и внутри графической игры — где все должно расположиться особым способом для того, чтобы мы вошли в новое пространство, где снова надо искать ключи к пониманию и снова задавать вопросы. Все происходит в настоящем времени, наблюдения наблюдаются, интерпретации интерпретируются — голос поэтессы звучит уверенно и ровно, и это также и голос переводчика Владимира Коркунова: Анна Грувер перестала писать по-русски, когда началась агрессия России против Украины — настоящее из настоящего определяет серьезный тон стихов и как будто повышает гравитацию. Сами образы несут в себе возможность множества интерпретаций: каньон Антилопы — это взгляд сквозь закрытые глаза или взгляд в открытое тело, видит ли бариста из начала цикла последний образ и весь цикл и сквозь камеру разряженного телефона, и он ли дал нам все это время?

Лида Юсупова

 

Анна Грувер

Если бы он был женщиной
(возможные заметки между фотографией и дорогой)

Title: 10:21 PM

Рыжий волос на шерстяном свитере.
Уставший с утра бариста насухо вытирает стакан
и сквозь прозрачное дно наблюдает за наблюдением,
кричит напарнице: принеси лимоны из подсобки.

Я додумала эти слова за него. Я не понимаю язык,
на котором поёт местное радио в такси и спорят на базарах.
Я вижу рыжий волос на шершавой шерсти
и влажную яму расширенных зрачков.

Выключается звук, и посетитель проливает кофе на белую салфетку.
Так хорошо? —
спрашивает она.

В потемневшем стекле тени движутся, как спины акул.
Тусклый свет блуждает по потолку,

и когда я выхожу на улицу и прячу очки в карман плаща,
спокойствие остается внутри кофейни.
Прохожий просит зажигалку,
но я протягиваю ему отсыревшие спички.

I’ll tell you all my secrets but…
но вместо зажигалки найдутся отсыревшие спички.

Хорошо,
пусть будет так.

Print material: Fujicolor Crystal Archive

Ночник подмигивает в придорожном хостеле, и муха
конвульсивно бьется под бумажным абажуром.

Так танцевала моя подруга студенческих лет
в объективе одолженного фотоаппарата и первых опытов с плёнкой.
Теперь ей наверняка за пятьдесят, и варикозные вены
не оставляют её ноги в покое, как раньше бит колонок.

Я проглатываю снотворное.
Муха долго борется с ночью.
Шаги за дверью тонут в ковре, и каблуки
разрубают полосу коридорной подсветки.

Навигатор показывает двадцать четыре километра на северо-запад;
я даже не слышала названия этого места до переписки с дочерью Дж. Ф. —
ему исполнилось сто два года, он не пользуется почтой, живет здесь
на границе, где кончается инстаграм и начинается забвение.

Спокойной ночи, муха.

Таблетка дерет горло.
Я касаюсь шеи и чувствую сухую кожу.
Я касаюсь бумажного абажура в поисках выключателя.

Dimensions: 20×30

Остается слишком заметный залом на воротнике.
Я ищу другую рубашку на деревянной полке,
она отличается от остальных, и я
оставляю ее висеть в открытом окне,
пока не выветрится отдушка.

Пустые рукава хватают воздух.

Остывает утюг.
Новая одежда вызывает легкое чувство тревоги.
Шестьдесят процентов хлопка.
Я проливаю воду,
переступаю лужу по надколотому кафелю

и встречаю фрагменты женщины, обнаженной по пояс,
в зеркальной поверхности кухонного шкафа,
духовке с ребристыми внутренностями.

Заколотые на затылке волосы рассказывают о возрасте.
Тонкая полоса рассказывает о кесаревом сечении,
пересекая живот.

Через два часа молодая корреспондентка облизнёт губы
(помада бесспорно Dior rouge, оттенок 999),
спросит в микрофон о новой концепции.
Двадцать лет назад мы цитировали французских постструктуралистов
и, тайком оглянувшись, были довольны собой.

Теперь так не носят.
Но и до сих пор существуют простые вещи, такие как
белый цвет стен и залом на воротнике рубашки —
именно на нем обязательно сфокусируется камера,

потому что женщина выходит за границы фрагментов.
Я выхожу за границы и выбираю старую рубашку.

Dimensions: 15×19,8

Я всегда приезжаю заранее, паркуюсь в тени вяза —
после полудня тень переползёт на запад и солнце ударит в капот.
Чиркает спичка, приглушенное радио сообщает о
затишье в секторе Газа.
Думая о сиренах и детях, вышедших из подвалов, я вспоминаю шторм,
когда от ураганного порыва у побережья край багажника
рассек бровь отцу в день перед отъездом из Бат-Яма.

После первых съемок
оператор жаловался, что ненужную мебель выбрасывают из окон,
невозможно выучить иврит, когда все вокруг тебя понимают.
На лобовом стекле скрежетали дворники.
Тогда я не знала, что «ям» — это море.

Два пропущенных утренних вызова от сына.
Страх превратиться в мать, которая рассказывает одну и ту же историю.

Тебя огорчает, что я молчу
даже о десяти минутах одиночества перед проведением семинара
и об этом блокноте с потрескавшимся железным уголком.

Знаешь, на пути к садам был рыбный ресторанчик:
не успеешь сделать заказ — уже приносят бутылку вина.
Наверное, его закрыли, а впрочем…
Я вряд ли расскажу об этом, извини.

Сейчас перезвоню тебе, дорогой,
десять, пять, три, два.

Алло?
Алло? Я тебя слышу,
ты меня слышишь?

Location: U-Bahn Berlin

Два часа снимать на улице, потом пойти в студию.
Она вообще не понимает немецкий и плохо английский.
Нет, не нужно прислоняться к стене, я же просила!
И делаю перерыв —
кажется, слёзы сейчас размажут её белую тушь.

Слушай, — обращаюсь я к ассистенту, пока она цедит диетическую колу, —
о чем эта коллекция, объясни нормально,
и почему она демонстрирует бедра, как у того аэропорта в нулевых?
Он напоминает, что мне всё ещё нужно найти деньги на новый проект,
и с этим нельзя не согласиться.

Отвращение к себе слегка похоже на изжогу,
а может, завтракать бананом в моем возрасте плохая идея.

Я сажусь рядом с ней и зажигаю спички одну за другой.
Она следит за огнем, и я говорю,
что сегодня на станции Морицплац ждала встречи
и в вагоне метро в утренней давке увидела Титуса.
Портрет сына, — произношу четко и медленно, — Рембрандт.
Я не успела бы его сфотографировать и молча смотрела,
пока большой железный зверь с бряцаньем не скрылся в тоннеле.

И когда она складывает на асфальте обгорелые спички в ряд,
мы обе понимаем,
что это уже больше, чем коммерческая съемка.

Вы куда?
Погоди, что делать со студией!

Title: Ritual sacrifice. Dead Cow

Мужчины несут на плечах издыхающее животное с красными глазами
червлёное солнце бликует из-за горизонта небо глазное яблоко
мои ноздри жадно втягивали воздух словно перед прыжком
и мужчины несут на плечах истощённое тело я вижу это корова
насекомые облепляют ее ребра мужчины несут издыхающую корову
я хотела окликнуть босого ребенка с перемазанным соком ртом но
не умею спросить что происходит когда мужчины несут
на плечах тощую корову от пота прядь прилипает к виску
их гладкие голые плечи и обессиленное тело коровы мужчины несут
к грузовику а женщины не обращают внимания разрезают ножами
пополам плоды фруктовых деревьев гнилой запах здесь рутина здесь
что-то от чего сердце бьётся даже в пальцах когда я

жму на джойстик и вижу квадратик экрана. Мужчины
несут на плечах корову выносят её из кадра.

Year created: 20??

Мы слушаем новости и визг пилы, грубо обрезающей ветки,
превращая деревья в часть урбанистической эстетики.
К. никак не может найти удобную позу
и, услышав о предвыборных дебатах, серьезно хмурит брови,
прижимает подушку к животу.

В субботу и воскресенье я буду на площади на акциях протеста,
в прошлом году правые радикалы разбили мне камеру.
Хорошо, что не глаз, — сказал муж.
Все равно что глаз.

(Мы договорились, что на выходных собака побудет у него,
надо не забыть таблетки для укрепления костей.)

Короткая прическа придает лицу К. вид глупый, но нежный.
Ты смеешься, — обижается он.
Я не смеюсь.

Боже, — думаю я вслух, —
марш женщин в Вашингтоне для тебя глава в учебнике истории.
Может, я знаю больше тебя, — отвечает он, — я много читал об этом дне.
Снова, ты снова смеешься!..

Уличная пила замолкла, и прогноз погоды обещает тучи, дождь.
Надо не забыть таблетки и металлическую поилку.

Я не смеюсь,
сделай потише.

Location: Antelope Canyon

Внутри лба планетария воспроизводилась запись про ковш большой и ковш малый,
я балансировала между сном и страхом перед густой пустотой.
Небо приблизилось и скользнуло по щеке отсветами созвездия.

Чувствуете ли вы боль или дискомфорт?
Что? нет.

Находиться внутри оркестровой ямы во время современной балетной постановки
или спуститься на дно пересохшего каньона на севере Аризоны
(его склоны похожи на простреленную кожу), пока виолончелист
под прыжки и падения не добывает ноту из внутренностей своей подружки,
и узкий ручей прерывает жажду.
Цензура ставит на изображении рук музыканта отметку шестнадцать плюс.

Два раза в год
я смотрю в потолок и едва слышно отстукиваю пальцами ритм.
Врач бросает зеркала в лоток. Снимает резиновые перчатки.
Если не будет пробок, я успею пообедать.

Можете одеваться.

Title: Slagheap of Faith

Я еду по прямой, ровной трассе, не превышая указанную скорость.
Только два автобуса проехали мимо, а ещё семейный форд
с велосипедом на крыше. Дети и плюшевый кролик смотрели сквозь
заднее стекло, пока я догоняла, чтобы выйти на встречку.
Останавливалась заправиться,
рабочие в зеленой форме курили, сидя на обочине.

Думать могу только о перспективе дороги.
Сконцентрироваться трудно.
Напряжение сопровождает, как провода над головой,
плохая связь, вторая полоска неуверенно мерцает,
я вытираю пот над губой и бросаю бумажный платок на соседнее сиденье.

Я не готова наблюдать, но наблюдаю, как
вырастают в тумане белые холмы, нет, точнее сказать,
терриконы. Они еще далеко, но неумолимо нависают.
Заснеженные терриконы, от которых холодеет руль, и стекло
мгновенно покрывается ледяной прозрачной коркой,
тишина. Моя вера слаба, как связь на трассе, но Ты меня слышишь:
дай мне немного времени, позволь увидеть цветение мимозы и позвонить
сыну, успеть везде, где опоздала, оплакать все свои потери и

вместо терриконов я узнаю строительные насыпи:
мел, цемент. Всё ещё не в состоянии спокойно вдохнуть, я возвращаюсь
назад в ту точку, с которой увидела белые заснеженные холмы,
но возвращение невозможно: вижу мел, цемент, стройку.
Я снимаю на камеру разряженного телефона это место,

где Он дал мне время.

Ссылка на текст: http://articulationproject.net/7352

Анна Грувер
Фото Григория Радомского

Анна Грувер

Поэтка, эссеистка, критик. Родилась в Донецке в 1996 году. Училась в Литературном институте им. А. М. Горького. Студентка Института иудаики Ягеллонского университета. Стихи публиковались в журнале культурного сопротивления «ШО», «Контекст», на порталах Litcentr, Soloneba, «Ф-письмо» и др. В переводах на русский язык — в журналах «Воздух», «Двоеточие», на портале «полутона» и др. Критика и эссеистика — в журналах «Новый мир», «Знамя», «Цирк “Олимп”+TV» и др. Переводит на польский и с польского эссе и современную поэзию. Лауреатка конкурса издательства «Смолоскип». Авторка сборника стихотворений «За вашим запитом нічого не знайдено» (К.: Антииздательство, 2019). В переводах на русский язык вышел сборник «Демиурги в фальшивых найках» (М: UGAR, 2020). Соредакторка журнала Paradigma.

Живёт в Киеве.

Share on facebook
Share on twitter
Share on pinterest
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram

Еще записи по теме